Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

Греческое слово skandalizein происходит от глагола, означающего «хромать; стоять нетвердо». На кого похож нетвердо стоящий на ногах? На индивида, который, как за собственной тенью, следует за невидимым препятствием, о которое он не перестает претыкаться.

«Горе тем, через кого приходит скандал!» Иисус приберегает свое самое торжественное предупреждение для взрослых, которые влекут детей в адскую тюрьму скандала. Чем невиннее и доверчивее подражание, чем легче оно позволяет ввести себя в скандал, тем более оно ответственно в злоупотреблении этим.

Скандалы столь опасны, что дабы нас предостеречь от них, Иисус прибегает к необычному для него гиперболическому стилю: «Если же рука твоя или нога твоя соблазняет[16] тебя, отсеки их и брось от себя (…) и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя (…)» (Мф 18:8–9).

Фрейдисты дают слову «скандал» чисто симптоматическую интерпретацию. Их враждебное предубеждение мешает им признать в этой идее подлинное определение того, что они называют «навязчивым побуждением к повторению».

Чтобы придать Библии психоаналитическую корректность, недавние переводчики, кажется, в большем благоговении перед Фрейдом, чем перед Духом Святым, стараются искоренить все понятия, подпавшие под цензуру современного догматизма. Например, они замещают блеклыми эвфемизмами восхитительный «камень преткновения» наших старых Библий, — единственный перевод, который схватывает присущее скандалу измерение повторяемости и «навязчивости».

Букв, «скандализирует», «оказывается камнем преткновения».

Иисус не удивился бы, если бы увидел, насколько искажено его учение. Он не питал никаких иллюзий относительно того, каким образом будет передаваться его Весть. Славе, исходящей от Бога, незримой в этом нижнем мире, многие предпочитают славу, исходящую от людей, ту, которая множит скандалы по мере своего движения. Она состоит в том, чтобы торжествовать в миметических соперничествах, часто организуемых силами этого мира, военными, политическими, экономическими, спортивными, сексуальными, артистическими, интеллектуальными… и даже религиозными.

Фраза «надобно придти скандалам» не имеет никакого отношения ни к античному фатализму, ни к «научному детерминизму». Говоря более индивидуально, люди не обязательно обречены на миметические соперничества, но их не могут избежать сообщества людей по той причине, что они вмещают большое число индивидов. Как только приходит первый скандал, он порождает другие, а результат — миметические кризисы, которые не перестают распространяться и обостряться.

Глава 2. Цикл миметического насилия

Все еще благосклонная к Иисусу, пока он не вошел в Иерусалим, толпа внезапно оборачивается против него, и враждебность ее становится столь заразительной, что передается самым разным индивидам. Что доминирует в истории Страстей, особенно в трех первых Евангелиях, так это однообразие реакций среди свидетелей, всевластие коллектива, иначе сказать — миметического.

В Евангелиях все эти темы ведут к Страстям. Скандалы играют роль слишком важную, чтобы избежать этого закона их конвергирования к Распятию. Должна быть связь между этими двумя формами насильственного миметизма, столь странными, что они, на первый взгляд, похожи одна на другую.

Петр — самый яркий пример миметического заражения. Его любовь к Иисусу не подвергается опасности, она остается столь же искренней, сколь и глубокой. И все же, как только апостол погружается в среду, враждебную Иисусу, он не может удержаться от того, чтобы подражать ее враждебности. Если первый из учеников, скала, на которой будет воздвигнута церковь, поддается коллективному давлению, можно ли думать, что этому давлению воспротивятся средние люди, окружающие Петра?

Чтобы возвестить предстоящее отречение Петра, Иисус ссылается на роль скандала, то есть конфликтного миметизма, в жизни апостола. Евангелия изображают его марионеткой своего собственного миметизма, неспособной противостоять череде давлений, оказываемых на него шаг за шагом.

Те, кто ищет причины троекратного отречения Петра в одном лишь его «характере» или в его «психологии», идут, по–моему, ложным путем. Они не видят в сцене ничего, превосходящего индивида Петра. Таким образом они полагают возможным создать «портрет» апостола. Ему приписывают «характер, особенно поддающийся влиянию», или же, делая другие формулировки в том же духе, уничтожают образцовость события и тем самым сводят его понимание к минимуму.

Поддаваясь миметизму, который не щадит ни одного свидетеля Страстей, Петр не отличается от окружающих его людей в том смысле, в каком всякое психологическое объяснение отличает того, кто является его предметом.

Использование такого рода объяснения не так невинно, как кажется. Отказываясь от миметической интерпретации, ища в малодушии Петра чисто индивидуальные причины, пытаются доказать — разумеется необдуманно, — что на месте Петра сами они поступили бы иначе, не отреклись бы от Иисуса.

Более старая версия того же маневра — это упрек Иисуса, обращенный к фарисеям, когда он увидел, что те строят гробницы пророкам, которых убили их отцы. Показные демонстрации почетного отношения к жертвам наших предков часто маскируют собой желание оправдать себя за их счет: «Если б мы жили во времена отцов наших, мы не присоединились бы к ним, чтобы проливать кровь пророков».

Сыновья повторяют преступления своих отцов как раз потому, что верят в свое моральное превосходство над ними. Это ложное различие есть уже миметическая иллюзия индивидуализма модерна, максимальное — повторяющееся — сопротивление миметической концепции отношений между людьми, и как раз это сопротивление парадоксальным образом служит означенному повторению.

* * *

Пилат тоже подвластен миметизму. Он предпочел бы пощадить Иисуса. Если Евангелия настаивают на этом предпочтении, то не для того, чтобы заставить думать, будто римляне выше, чем иудеи не для того, чтобы распределить моменты добра и зла между преследователями Иисуса, а для того, чтобы подчеркнуть парадокс суверенной власти, которая каким–то образом теряется в толпе из страха противостоять ей, для того, чтобы еще раз выявить всемогущество миметизма.

Когда Пилат сдает Иисуса, им движет страх мятежа. Скажут, он выказывает «политическую ловкость». Несомненно. Но почему политическая ловкость всегда состоит в том, чтобы сдаваться коллективному миметизму?

Даже два разбойника, распятые рядом с Иисусом, не составляют исключения из всеобщего миметизма: они тоже подражают толпе — кричат по ее примеру. Существа самые униженные, самые угнетенные ведут себя так же, как и князья мира сего. Они воют с волками. Чем больше нас распинают, тем больше мы жаждем участвовать в распятии того, кто более распинаем, чем мы.

С антропологической точки зрения Крест — это, в сущности, такой момент, когда тысячи миметических конфликтов, тысячи скандалов, которые неистово сталкивались друг с другом во время кризиса, обретают согласие, объединяясь против одного лишь Иисуса. Место миметизма, который разделяет, дробит и расчленяет сообщества, заступает миметизм, собирающий всех поддавшихся скандалу (scandalisés) в противостоянии единственной жертве, возведенной в ранг всеобщего скандала.

Евангелия изо всех сил стараются привлечь наше внимание к колоссальной силе этого миметизма, но их усилия