2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Петрова, одного из немногих в СССР журналистов, знакомых с Америкой, рекомендовали дружественному американскому информационному агентству NANA. С 1941-го и до конца жизни Петров – корреспондент NANA. Но он остался главным редактором “Огонька”, писал для “Известий”, а с 1942-го – и для “Правды”.

В июле 1941 года у Петрова появилось еще одно место работы.

24 июня 1941 года Политбюро создало новое учреждение – Советское информационное бюро, Совинформбюро, ответственное именно за военную пропаганду и военную цензуру. Начальником Сталин назначил сорокалетнего Александра Щербакова[1567], его заместителем – Соломона Лозовского (одновременно тот был заместителем Молотова в Наркомате иностранных дел).

На Совинформбюро работали писатели, художники, кинорежиссёры, композиторы, но большинство – по договорам. Только немногих включили в штат и дали удостоверения сотрудников Совинформбюро. Среди этих немногих – Илья Эренбург, Всеволод Иванов, Валентин Катаев и Евгений Петров.

До конца войны в Совинформбюро не было своего отдела кадров. Подбором сотрудников занимался лично Лозовский. Во главе группы литературы и искусства Лозовский поставил, естественно, Александра Фадеева, в чем очень скоро раскаялся. Уже 3 сентября 1941 года Лозовский отправил Щербакову записку – рекомендовал снять Фадеева с должности, потому что тот “периодически исчезает на несколько дней, совершенно не интересуясь порученным ему делом”. На место Фадеева в литературной группе Лозовский предлагал Евгения Петрова[1568]. Писатель Всеволод Иванов после гибели Петрова оставит в дневнике такую запись: “…дураку Лозовскому, наверное, и сейчас кажется, что не было человека умнее и дальновиднее Е. Петрова”.[1569]

Судя по всему, у Евгения Петровича в годы войны появился новый могущественный покровитель.

Товарищ Лозовский

“Я старый, мудрый еврей”, – говорил о себе Соломон Абрамович Лозовский. Старейший член ЦК, старый большевик – в партии с 1901 года. Его настоящая фамилия Дридзо. Родился он в Екатеринославской губернии, в семье еврейского учителя – меламеда. Как и многие молодые люди его возраста и происхождения, Соломон рано стал профессиональным революционером. Сначала взял себе партийный псевдоним Рабочий Алексей, а позднее (с 1906 года) – Лозовский, по названию железнодорожной станции Лозовая.

Соломон не окончил гимназии, но самостоятельно подготовился к экзаменам на аттестат зрелости (по гимназическому курсу) и успешно всё сдал. За революционную деятельность год просидел в тюрьме, но не исправился и не одумался, а с новыми силами бросился делать революцию.

В октябре 1905 года в Казани большевики, среди которых был и Рабочий Алексей, разоружили полицию, захватили здание городской думы, установили частичный контроль над городом, создали свою вооруженную милицию, которая первым же делом расстреляла проправительственную демонстрацию черносотенцев. Когда к зданию городской думы подошли правительственные войска, революционерам пришлось сложить оружие. Их продержали под арестом три недели, после чего отпустили под залог.

Олеся Баландина и Александр Давыдов утверждают, что именно тогда, в Казани, Лозовский познакомился со своим будущим партийным товарищем и покровителем Вячеславом Молотовым.[1570] Будущего наркома иностранных дел звали еще не Молотов, а Скрябин, ему только шестнадцать лет, и учится он в реальном училище. В боях вокруг городской думы Вячеслав не участвовал, но вместе с товарищами устраивал баррикады в классах и пел революционные песни. Однажды даже забрался на крышу трамвая, “произнес речь и крикнул: «Долой самодержавие!»”.[1571]

Выйдя на свободу, Лозовский перешел на нелегальное положение. Казанскую авантюру товарищи по партии оценили высоко – избрали делегатом на большевистскую конференцию в Таммерфорсе (Великое княжество Финляндское). Там Рабочий Алексей и станет товарищем Лозовским. Потом он работал в Петербурге, Харькове, снова был арестован, сидел в тюрьме, выслан в Сибирь. Из сибирской ссылки – бежал. Эмигрировал сначала в Швейцарию, затем во Францию.

На фотографиях того времени Лозовский – типичный российский интеллигент с аккуратно подстриженной бородкой, в пенсне. Молодой Чехов пополам с молодым Дзержинским.

По словам троцкиста Виктора Сержа, Лозовский с годами стал напоминать занудного школьного учителя и отличался “бесхребетностью”.[1572] Но не всегда Соломон Абрамович был таким. В молодости он любил дискуссии, часто не соглашался даже с Лениным, случалось, шел против линии партии, за что Ленин дважды изгонял его из РСДРП(б). Снова членом партии Лозовский стал в 1919-м. С тех пор он уже не перечил вождям, и это позволило ему удержаться в партийной элите. С товарищем Сталиным он никогда не спорил.

У Коминтерна, международного объединения коммунистических партий, был младший брат – Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн), объединение коммунистических профсоюзов. С самого основания Профинтерна им руководил Лозовский. А Лозовским, естественно, руководили Сталин и Молотов.

В 1937-м Профинтерн ликвидировали за ненадобностью. Лозовскому не сразу нашли подходящее дело. Временно его поставили на новое, непривычное ему место – руководить Гослитиздатом (1937–1939 годы).

Может быть, именно в это время Лозовский и познакомился с Евгением Петровым. Лозовский, человек с широким кругозором, читал “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка”. Кстати, в мемуарах Лозовского находим интересную историю, которая перекликается с известным эпизодом из романа Ильфа и Петрова.

В 1922 году Лозовский отправился во Францию на конгресс профсоюзов. Дипломатических отношений между Советской Россией и Францией еще не было, а в Лозовском французские власти видели вражеского агента. Поэтому он ехал инкогнито, с чужим паспортом, выдавая себя за французского фабриканта, и в целях конспирации перекрасил бороду и усы “под темного шатена”. В поезде с ним случилась та же неприятность, что с Ипполитом Матвеевичем: усы и борода позеленели. Положение было хуже, чем у героя Ильфа и Петрова. Воробьянинова побрил наголо Остап Бендер, но Лозовский не мог себе этого позволить: на фотокарточке в паспорте он был с бородой и усами. Пришлось обвязать платком щёку и подбородок – якобы зубы заболели – и сделать остановку в Берлине. Там он поселился в отеле “Кайзерхоф”, “который всегда славился как пристанище немецких националистов и монархистов”, и вызвал к себе парикмахера.

“Смотрите, – сказал я парикмахеру, показывая ему зеленую бороду, – что сделала со мной проклятая французская краска. Хотя я француз, но терпеть не могу нашу краску. Я всегда пользовался только немецкой краской, а в Москве, куда я ездил из-за концессий, мне подсунули эту гадость.

Парикмахер с сочувствием смотрел на мою бороду, несколько раз пробормотал немецкое ругательство. Затем с националистическим самодовольством сказал: «Вы можете быть уверены, господин, что наша немецкая краска вас не подведет…»”

Немец оказался прав. “После возвращения в Москву я три месяца мучился, пока не отмыл эту проклятую краску”[1573], – вспоминал Лозовский.

Эти события происходили за несколько лет до появления в печати романа “Двенадцать стульев”, но неизвестно, когда Лозовский сделал