2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Выпускник Института красной профессуры, ответственный секретарь журнала “Большевик”, перспективный партийный работник. В будущем он станет главным редактором “Правды”, секретарем ЦК, возглавит Идеологический отдел ЦК, будет избран в Академию наук и закончит карьеру на посту заместителя министра иностранных дел. Евгений Петрович, получается, в 1941-м был с ним на равных.[1536]

Мне визит Петрова в Германию всегда казался загадочным. Так и хочется придумать какую-нибудь красивую шпионскую историю. Например, как Евгений Петрович везет шифровку для агента Старшины, антифашиста Шульце-Бойзена. Но материалы такого рода если и существуют, до сих пор засекречены.

Но и без фантазий о разведчиках визит Петрова очень интересен. 1941-й – это вам не 1929-й, когда Петров впервые посетил еще мирную и совсем не нацистскую Германию. Теперь он приехал в страну, война с которой была неизбежна. Он самый надежный, самый проверенный представитель советской литературы. В Берлине Петров обедал в советском посольстве. В Лейпциге участвовал в официальных мероприятиях, посвященных открытию ярмарки. Присутствовал в зале консерватории, где выступал Геббельс. Видел, как участники собрания три раза подряд исполняли нацистский гимн “Хорст Вессель” и стояли, вытянув руки в нацистском приветствии. Руки затекали, и “некоторые дамы и господа поддерживали свою правую руку левой”.[1537]

А на Лейпцигской ярмарке советский павильон заинтересовал германскую публику вовсе не книгами и не моделями тракторов и паровозов. Посетители “наибольшее внимание” проявили к “коврам, мехам, винам, кондитерским изделиям и табаку”.[1538]

Воспоминания Петрова о визите в гитлеровскую Германию напечатаны уже после начала войны, в июле 1941-го. От публикаций этого времени не стоит ждать объективности, научной беспристрастности. Петров старается показать, как плохо живут в нацистской Германии. А что он мог еще написать? С тем бо́льшим удивлением находишь параллели между путевыми заметками Петрова, свидетельствами иностранцев, которые побывали в Германии в 1940–1941-м, и современной научной литературой.

“Уже в вагоне немецкого поезда стало ясно, что Германия совсем не похожа на ту, которую я видел и знал до прихода гитлеровцев к власти”, – пишет Евгений Петрович. Полки купе в некогда роскошном спальном вагоне “бурые, обшарпанные. Полированное дерево мебели было в царапинах, пол грязноват. От двери купе отстала длинная металлическая полоска и больно царапала тех, кто имел неосторожность к ней приблизиться”. Но и американский журналист Говард Смит описывает некогда роскошный вагон, который выглядел теперь печально: “протертый, прожженный сигаретами ковер”, “поцарапанные панели из красного дерева, с которых местами сошел лак”.[1539]

Проводник обсчитал Петрова, чего раньше в Германии не водилось. Из гостиничного номера украли “фунта полтора московской колбасы и булку, завернутые в бумагу”. Конечно, не стоит верить словам о якобы полуголодном населении Германии, о систематическом многолетнем недоедании. Но в Германии еще с 1939-го появилось нормирование продуктов и даже обуви. Уже за первый год войны потребление упало на 11 %. “Набор продуктов у народа Германии сделался более однообразным – основой служили хлеб, картошка и консервы. Пиво стало жиже, а колбасу наполнили разного рода добавки”[1540], – пишет исследователь нацистской Германии профессор Оксфорда Николас Старгардт.

Улицы Берлина показались непривычно грязными: “Я не верил своим глазам. Мусор в Берлине! Свежий ветерок бесцеремонно гнал по мостовым целые тучи пыли”[1541], – ужасался советский журналист. Нечто похожее увидела и датская писательница Карен Бликсен: город “потерял свой лоск, словно красивая птица в сезон линьки”. Улицы были “до безобразия грязными”, люди носили старую одежду.[1542]

Вернувшись из Берлина, Евгений Петров сказал Илье Эренбургу: “Немцам осточертела война”.[1543] Война началась через три с половиной месяца, наблюдения Петрова показались Эренбургу ошибочными. Между тем слова Петрова об усталости немцев подтверждаются свидетельствами иностранных, прежде всего американских журналистов, которые еще работали в Берлине, Мюнхене и других городах. Гитлер вел свой народ на гибель, народ дисциплинированно и покорно шел за своим вождем и за кучкой таких же, как Гитлер, фанатиков-нацистов. Но сами немцы в большинстве своем хотели работать, развлекаться, путешествовать, любить, рожать детей. Театры заполняли толпы зрителей: в отличие от кинематографа, пропитанного нацистской пропагандой, театральное искусство помогало хотя бы на пару часов забыть о войне[1544].

“Мне так надоела эта дурацкая война”[1545], – пишет Бриджет, жена графа Хьюго фон Бернсдорфа. “Хоть бы скорее кончилась эта война! Вам-то хорошо: вы иностранец. А вот нам…”[1546] – говорит немецкая горничная Евгению Петрову.

Но Германия уже перебрасывала войска на восток, в Восточную Пруссию и земли генерал-губернаторства, созданного Гитлером на месте разгромленной Польши. И тут случилась заминка.

25 марта премьер-министр Югославии Драгиша Цветкович подписал с Германией соглашение – пакт. Югославия присоединилась к союзу Германии, Италии и Японии. На другой день в Белграде начались манифестации. Сербы вышли под лозунгом: “Боле рат, него пакт” (“Лучше война, чем пакт”), 27 марта группа офицеров во главе с генералом Симовичем свергла правительство, Югославия установила дипломатические отношения с СССР, в начале апреля даже успела подписать с Советским Союзом договор о дружбе и ненападении. Сталин (устно) обещал поставить новым союзникам оружие. Но Гитлер действовал быстрее. Войска, которые направлялись на восток, он повернул на юг, на Балканы. 6 апреля Германия, Италия, Венгрия, Болгария вторглись в Югославию. Уже к 17 апреля эта страна впервые исчезла с карты Европы. Ее земли поделили между собой Италия, Венгрия, Болгария и только что провозглашенная независимая Хорватия. Немцы ушли дальше на юг добивать союзную англичанам Грецию.

Начало войны против Советского Союза задержалось на несколько недель.

Писатели на войне

22 июня 1941 года Евгения Петрова в Москве не было. Прозаик Павел Нилин взял его машину и поехал из Переделкина в Москву. Писателей призывали на фронт – недаром же им так щедро раздавали высокие воинские звания. И вот теперь главное испытание – война, ради которой они получили командирскую (офицерскую) форму со шпалами в петлицах.

Константин Симонов должен был ехать под Гродно, в 3-ю общевойсковую армию, работать в армейской газете “Боевое знамя”. Но 3-я армия в первые же дни попала в окружение, добраться до нее было невозможно. Симонов перешел во фронтовую газету “Красноармейская правда”, а через месяц его взял к себе в главную военную газету “Красная звезда” Давид Ортенберг. Симонов с Ортенбергом были знакомы еще с лета 1939-го, со времен боев на Халхин-Голе. Симонов, сын русского генерала и княжны, которому вроде бы и места не могло быть в Советском Союзе, стал идеальным военкором. Смелым, талантливым, идейным – и романтичным. Свои лучшие стихи Симонов написал в годы войны. С Евгением Петровым они подружатся именно на фронте.

Ушел