2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Поэт Илья Сельвинский во время первых бомбежек Москвы получил контузию, но отправился на фронт добровольцем, стал военным корреспондентом. Работал и воевал в Крыму, на Северном Кавказе. Был снова контужен и ранен.

Евгений Долматовский в августе 1941-го был ранен и попал в плен под Уманью. Его, еврея и коммуниста, ждали либо быстрый расстрел, либо смерть в газовых камерах Освенцима. Однако Долматовский сумел бежать из плена и даже успешно пройти проверку у особистов. Вся страна будет петь песни на его стихи – от величественной и грозной “Ой, Днипро, Днипро…” до романтичного, любимого до сих пор “Случайного вальса”:

Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука…

Летом 1941-го сформировали целую писательскую роту. В ее рядах ушел на фронт Эммануил Казакевич. Начинал рядовым, окончит капитаном и помощником начальника разведотдела 47-й армии.

Владимир Луговской даже в мирное время любил носить гимнастерку, вместо портфеля – командирский планшет. На фронт автор “Песни о ветре” и “Вставайте, люди русские!” поехал в подполковничьем звании интенданта I ранга. До фронта, однако, не доехал: под Псковом попал под бомбежку, получил такое потрясение, что заболел и вернулся в Москву. Обвинить его в дезертирстве и отправить назад на фронт, как поступили бы с простым советским человеком, и не подумали. Осенью 1941-го он бродил по Москве и пил вместе с Валентином Катаевым, вскоре эвакуировался в Ташкент, где останется до конца войны.

Юрий Олеша встретил войну в Одессе, откуда не сразу эвакуировался потому, что заболел дизентерией. После болезни отдыхал в почти пустой гостинице “Лондонская”. Портье оказался восторженным поклонником его творчества. “А где же ему быть, скажите, как не в Одессе, – говорил он Константину Паустовскому, который приехал в город с фронта. – Теперь на Одессу навалилась беда. Я знаю Юрия Карловича давно. Он вырос здесь и жил, когда Одесса крутилась цельные сутки, как карусель. Всё скакало перед глазами: пароходы, уточкины, шикарные женщины, фраеры, капитаны, налетчики, итальянские примадонны, знаменитые доктора и скрипачи. И я знаю еще кто! Тогда Олеша был тут. И теперь он тоже тут”.[1547]

Но Олеша вовсе не собирался разделить участь родного города, который отражал атаки румынской армии. Поправившись, эвакуировался в далекий-далекий Ашхабад. Оазис на окраине пустыни. На южном небе почти не было облаков. Вдали переливалась красками стена гор Копетдага. Ни бомбежек, ни обстрелов, ни голода. Юрий Карлович задержится в Ашхабаде до 1947 года.

Николай Асеев вместе с красавицей женой эвакуировался в Чистополь. Асеева в армию не призывали, но время от времени пытались привлечь к общественной работе, вызывали в Москву, хотели отправить в командировку. А поэт, лауреат Сталинской премии первой степени (100 000 рублей), неплохо устроился на новом месте и отправил Сталину телеграмму с просьбой оградить его от назойливых распоряжений начальства: “Прошу дать возможность окончить поэму, осмысливающую события. Постоянные помехи, вызовы прерывают работу”.[1548] Вместо Сталина Асееву ответил Фадеев: “Можете [в] Москву не выезжать”.[1549] Так поэт и остался в спокойном тыловом городе.

Николай Вирта и Всеволод Иванов уже осенью 1941-го оказались в Ташкенте. На фронте они, в отличие от Олеши и Асеева, всё же появятся, но позже, как и Валентин Катаев.

Бригадный интендант Василий Лебедев-Кумач, насколько мне известно, на фронте не был. В октябре он эвакуировался из Москвы. Набил нажитым добром два пикапа, но все любимые вещи не вошли. Душа поэта не выдержала таких потерь. Несчастный поэт-песенник, один из самых богатых, самых успешных в СССР, по словам Фадеева, “психически помешался”[1550]. Ругал Сталина, будто бы швырнул в собравшуюся толпу орден…

Наконец, дурной пример своим коллегам подавал и секретарь Союза писателей. Александр Фадеев, этот “литературный Сталин”, дрогнул в самые страшные месяцы 1941-го. Уже в июле он начал уходить в запои.

“Фадеев пьет уже пять дней. Мне это сказал Оськин (директор переделкинского Дома творчества). Все пьют. В чем дело? Где же их хваленая партийность?”[1551] – записывал в дневнике Аркадий Первенцев.

В 1937 году арестовали сотрудника “Крокодила”, бывшего эмигранта Аркадия Бухова. Бухов сотрудничал еще в легендарном “Сатириконе”, печатался вместе с Тэффи, Аверченко, Сашей Чёрным, писал для “Чудака”, “Крокодила”. На допросах в НКВД Бухов дал показания и на Валентина Катаева: Катаев “критиковал успехи Советской власти и говорил, что в случае столкновения с капиталистическим миром СССР потерпит поражение, так как, по его словам, все успехи раздуваются в прессе и в отчетах и что в действительности СССР страна слабая”.[1552] Мы не знаем, оговорил Бухов (вскоре расстрелянный) Катаева или нет. Но поведение Катаева в первые месяцы войны этим показаниям не противоречит: до весны 1942-го он на фронт не выезжал.

Семью Катаев эвакуировал 3 июля, когда не прошло еще и двух недель с начала войны. Эстер с маленькими Женей и Павликом сначала жили в литфондовском доме отдыха в Берсуте (Татарстан), потом перебрались в Чистополь, позже – в Куйбышев (Самару). Сам же Валентин Петрович проводил время между Переделкино и Москвой, изредка печатал антифашистские материалы, вместе с Пастернаком дежурил при бомбежках на крыше писательского дома в Лаврушинском и пил, пил, пил… “Катаев, по обыкновению, был пьян до бесчувствия, падал и бил посуду”, – писал о нем Аркадий Первенцев. “Кагор-Катаев” и “Коньяк-Фадеев”[1553] – пара самых знаменитых переделкинских собутыльников.

Осенью 1941-го Катаев будет пить и с Луговским – сейчас им стало не до вражды. Мария Белкина вспоминала, как пьяный Катаев, указывая на нее, спросил Луговского: “Это что, твоя новая б…?” (Мария была очень красивой блондинкой.) “На колени перед ней! Как ты смеешь! Она только что родила сына в бомбоубежище! Это жена Тарасенкова”, – воскликнул Луговской. И оба начали уговаривать Белкину поскорее эвакуироваться: “Берите своего ребеночка и езжайте, пока не поздно, пока есть возможность. Потом пойдете пешком. Погибнете и вы, и ребенок. Немецкий десант высадился в Химках…”[1554] Это было в октябре 1941-го, в разгар печально известной московской паники. Катаев панике поддался. Никогда не был он трусом, но катастрофические события на фронте, очевидно, убедили его в скором падении советской власти и оккупации Москвы немцами. Так что слова Бухова о взглядах Катаева на СССР как на якобы “слабую страну” вроде бы подтверждаются. А если так, то Катаев провел несколько месяцев в ожидании скорого конца.