Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

– Меня затем сюда и послали, – сказал он, – чтобы я увидел, как тут живут люди, и в чем у них нужда, и кто их обижает. Русский царь велел мне сказать, что берет эти земли себе, и велел за всех заступаться и всем помогать.

Амгунцы жаловались на купца Новогородова.

– Он сильный, у него работники есть, он не один ходит. Мы все в долгу у него, и он делает тут все, что захочет. Как нам быть?

Невельской ответил, что запишет все жалобы на Новогородова и тому придется отвечать за свои поступки. Негидальцы обещали за это подарки, но капитан ответил, что сначала надо все сделать, а пока не за что принимать подарки.

Невельской велел одарить гостей. Им дали по ножу и по топору.

Чедано сказал амгунцам, что капитан ездит и смотрит места, где жили русские.

– Такие места у нас есть на Амгуни, – ответил маленький негидалец, – там теперь остались ямы и камни.

«В здешних краях, видно, никогда не придется путешествовать в одиночестве», – подумал капитан, спускаясь вниз по течению в сопровождении нескольких лодок.

На устье Амгуни семейство Чедано уже ждало гостей. Был приготовлен ужин из мяса молодого лося.

Весь вечер Невельской расспрашивал гиляков и негидальцев про направление рек и хребтов и про пути к закрытым гаваням на берегу моря.

Старик Чедано повесил голову.

– Что ты такой печальный? – спросил его капитан.

– Сюда, наверно, идут маньчжуры, – сказал он таинственно. – Они говорили. Нынче их много придет! Страшно, когда они приходят…

Негидальцы признались, что они ехали на Амур торговать с маньчжурами, но теперь не будут и что они очень рады, что встретили русских и выменяли у них все, что нужно, и завтра поедут обратно и всем расскажут новости про Новогородова. Узнает вся Амгунь, что ему запрещено сюда ходить.

Поздно вечером вернулся Чумбока, не ездивший на Амгунь и задержавшийся в соседней деревне, где он тоже слыхал, что маньчжуры нынче хотят прийти с большой силой собирать дань и выгнать русских.

Гиляки и негидальцы на ночь удалились в свои балаганы. Чедано с семьей улегся в своем шалаше.

Капитан сделал записи и задул свечу. Костер угас. Вокруг была кромешная тьма и тишина. Время от времени плескалась невидимая волна.

«Что в этой тьме – бог весть, – подумал капитан, забираясь под полог, расставленный на песке рядом с палаткой. – Если слушать гиляков, так тут могут быть всякие неприятности. Но их-то мне и подай!» – подумал капитан, засыпая.

Ночью Чедано выскочил из балагана и стал что-то кричать.

– Что там такое? – спросил капитан, просыпаясь.

– Гилякам что-то почудилось, вашескородие! – спокойно ответил часовой.

Это был Шестаков. Голос его ночью строже.

Чедано ходил по берегу, бормоча. Из-под соседнего полога Позь стал говорить с ним по-гиляцки. Вскоре старик ушел и все стихло. Остаток ночи прошел спокойно.

Утром, когда матросы сели завтракать, пришел Чедано и сказал, что собрался в дорогу, может ехать. Вскоре палатка и все вещи были уложены. Семья Чедано оставалась в шалаше. Негидальцы простились с капитаном и отправились к себе на Амгунь, их лодка под парусом быстро пошла от берега.

– Геннадий Иванович, – говорил Шестаков, обращаясь к капитану, – гиляки нам вчера толковали, что есть места, где земля рыхлена… Когда-то пахали…

– Сказывают, там уж березы в два обхвата выросли, – заметил Алеха. – Афонька говорит, наверху виноград растет!

– Вот дуб! – подымая багор и задерживая подходившую к борту лесину, заметил Конев. – Видать по наноснику, что дуба где-то тут много. И по наноснику же видно, что и земля вверху хорошая. Вон в дупле какой чернозем. Откуда-то его несет…

– Гиляки-то, вот народ, Геннадий Иванович! – подхватил Алеха.

С тех пор как вышли из Кронштадта, парень вырос, возмужал, стал настоящим матросом.

– Вот и гиляки сказывают, и Афонька говорит, что наверху тепло и такие деревья растут, что он по-русски названия не знает, – сказал Козлов.

Теперь матросы приглядывались ко всему. Там где-то, далеко-далеко и в то же время не очень-то далеко, – на дубе еще листья не завяли, пока несло его, – была дивная, богатая, вольная страна, где на черной, паханной когда-то земле выросли березы в два обхвата, – значит, никто нынче не жил; где было тепло, рос виноград. Никто из них еще не видел этой страны, но уж про нее наслышались, и она угадывалась по многим несущимся оттуда предметам по реке и от этого представлялась еще более прекрасной.

– Вон видать Тыр! – сказал Позь, показывая на большую деревню на противоположном берегу. – За ней скалы, река делает поворот.

Чедано сидел на носу лодки и все время всматривался в даль.

Глава тринадцатая. Маньчжуры

Невельского иногда винили в торопливости. Он думал часто о нескольких делах сразу. И сейчас он думал о том, что до морских гаваней ему в этом году нечего и мечтать добраться, уже поздно, а расстояния огромны, и что первого августа надо быть у Константиновского, придет топограф, и надо в залив Счастья. Всюду успеть надо, тысячу всяких вещей требовать в Аяне от Кашеварова. В то же самое время он думал, что Пехтерь и Зарин, верно, уж получили письма. «Пехтерь, очевидно, не станет делать тайны, тогда как я искренне писал, хотел извиниться». И в то же время он помнил, как Орлов с ним прощался, с каким-то неудовлетворением, что-то хотел, видно, сказать и не сказал. «А Екатерина Ивановна уж, верно, замужем…»

– Маньчжуры! – вдруг испуганно воскликнул Чедано.

«Маньчжуры? – подумал капитан, очнувшись, как от сна, – а вот их-то мне и надо!»

– Где они?

Гиляк показал на берег. Деревня была близка. Она тянулась вдоль берега. Невельской навел трубу. На каждой крыше торчали по две неотесанные жерди, как рога. У берега виднелись большие мачтовые лодки, а на отмели чернела огромная толпа.

– Это не купцы, – сказал Позь тревожно. Он поглядел в лицо капитана.

– Братцы, суши весла! Ружья к бою! – приказал капитан. – Осмотреть все!

Когда все было готово, он приказал зарядить фальконет ядром, укрыть и его и ружья брезентом, выложить наверх красное сукно, ситец