Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

ни в Старом, ни в Новом Завете, – чисто человеческое, ложное понимание и невинности и свободы. Я уже не говорю о тех элементарных противоречиях, на которых основано и Августиново учение о невинности и свободе, и Ансельмово учение о Satisfactio. Это уже не Божественное безумие, не Кьеркегоров парадокс, не звезда бессмыслицы, не docta ignоrаntiа, а обыкновенная человеческая stupida ignorantia.

Уже выйдя из детского возраста, я боялся вступить в большой мир. Меня уже привлекали две его координаты, но страх протянуть руку к ним останавливал меня. Я боялся большого мира, я был «не как все», но одним из моих самых больших желаний было желание быть как все. Но страх останавливал меня, и я жил в погрешности: выйдя из одного мира и не вступив в другой.

С 1911 года у меня появилась вначале еще не осознанная бесконечная заинтересованность Богом и одновременно страх Божий. У меня было ощущение предустановленного мне пути. Я не сворачивал с него. Но я оглядывался по сторонам, останавливался, соблазны большого мира, в который я боялся вступить, привлекали и смущали меня. Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Я не был благонадежен для Царствия Небесного.

Есть малый мир – детский, есть большой мир, есть сверхбольшой. Куда вел меня мой путь? Из малого мира, минуя большой, в сверхбольшой? Но к этому я не был готов, не готов и сейчас – я не мог вместить. Из малого мира через большой в сверхбольшой? Но я боялся вступить в большой мир. И жил в раздвоенности, дважды раздвоенный: положив руку на плуг, оглядывался назад. Выйдя из одного мира, не вступил в другой. Я жил в погрешности. Та или эта погрешность – небольшая погрешность в некотором равновесии? Не знаю.

Путь в большой мир – дверь в жизнь. Этот путь меня бесконечно манил и бесконечно страшил. Я цеплялся за свой детский мир тем более, что в этом мире у меня была моя лестница Иакова, по которой ангелы спускаются с неба на землю и ведут на небо. Я боялся большого мира, боялся расширить первоначальный детский мир, боялся расширения радиуса жизни. В этом страхе у меня сохранялся первоначальный детский быт, я был бытным: привязан к семейному быту, боялся порвать пуповину, соединявшую меня с матерью. И в то же время меня привлекали соблазны большого мира, в который я боялся вступить. Как и всё в жизни, это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что и этот страх послал мне Бог. Плохо, потому что и хорошее человек делает плохим. Что было хорошим? Чем сильнее я боялся порвать пуповину, соединявшую меня с первоначальным малым миром, с моей лестницей Иакова, тем сильнее она вела меня к Богу, тем сильнее этим страхом Бог тащил меня к себе. Что было плохим? Я получил «намек на дикий смысл порока». Само по себе это еще не сам грех. Без этого тот, кто не может вместить, живет еще в Боге, не зная, что он живет в Боге, не видя Бога, не зная Его бесконечного дара. Плохо было, что «дикий смысл порока» открылся мне в несторианском грехе, монофизитски окрашенном, затем в чистом монофизитизме. Апостол Павел сказал, что образ и подобие, по которому сотворен человек, – Христос. Тогда христология применима и к антропологии. В конце концов, всякая христологическая ересь – несторианство: разделение того же самого в различном, разделение того, что Бог соединил. Но в двух формах: только разделение – это и называется обычно несторианством, и преобладание и поглощение одной природы другой – монофизитизм. В применении к Христу только Его Божественная природа может поглотить Его человеческую природу, обратное – вообще безбожие и то, что я называю соблазном подлой мысли. Но и это поглощение человеческой природы Божественной абстрагирует Божественную природу. Тогда и Божественная природа Христа, а вместе с нею и Сам Христос, только абстракция, один из полюсов человеческой мысли, павшей в Адаме, разделяющей реальное тожество различного и несовместного и заменяющего его двумя абстракциями – полюсами: единство и множество, тожество и различие, общее и частное и другие. Тогда и Сам Бог только абстрактная идея, и мы снова окружным путем приходим к соблазну подлой мысли.

Применение христологии к антропологии. Кто может вместить, тот уже в сверхбольшом мире. В том нет ереси. Я говорю о тех, кто не может вместить. Кто не может вместить и только разделяет большой и сверхбольшой мир, или, как говорит пророк Исаия: немного тут, немного там, тот впадает в ересь несторианства. В конце концов он может и совсем потерять сверхбольшой мир. Кто не может вместить и всё же, минуя большой мир, идет в сверхбольшой – не попадет туда. Он впадает в ересь монофизитизма. То, что я говорю здесь, относится не только к «намеку на дикий смысл порока», но и к интересам, склонностям, вкусам, ко всему характеру человека, к его сокровенному сердца человеку. И еще: я говорю здесь о некоторых пределах. Всякий человек – грешник, всякий человек живет в погрешности. Но есть небольшая погрешность в некотором равновесии. Как далеко я отошел от нее в своем несторианском грехе, метафизически окрашенном? Не знаю. Всю жизнь я жил в погрешности, ел себя, грех ел меня. Тогда отошел далеко. Но я ел себя, значит, каялся, тогда – недалеко. Но, осознав это, просто сказав – снова отошел далеко. Чем больше вины греха – сознания вины греха, тем больше праведности. Но бывает и наоборот: чем больше праведности, тем больше вины греха, тем больше греха. Христос Сам сказал: Я пришел не к праведникам, а к грешникам, призвать к покаянию. И еще: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии. Христос не сказал: грешнику покаявшемуся, а: кающемуся. Покаявшийся грешник – не грешник, а праведник.

Христос сказал: на двух заповедях стоят закон и пророки. Первая: возлюби Господа Бога Твоего. Вторая, как сказал Христос, не меньшая: возлюби своего ближнего. Они неотделимы одна от другой. В несторианском грехе разделяется и в конце концов теряется первая. Тогда и любовь к ближнему переходит в любовь к себе и в ненависть. Я уже не раз приводил пример: Фейербах, разделивший обе заповеди и отбросивший первую, через Маркса завершился в Сталине – в ненависти. В монофизитском грехе первая заповедь поглощает и в конце концов отменяет вторую. Тогда тоже приходит к своей противоположности. Кьеркегор принял целиком первую заповедь. Но отбросил вторую, а вместе с нею почти половину Евангелия. В этом проявился его монофизитизм. Тогда через Хайдеггера завершился в пошлом атеизме Сартра.