Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

последних словах объединяются МЫ (НАМ) и ОНИ – трое действующих лиц. Девятая картина «Елки у Ивановых», как и все картины, начинается авторской ремаркой, она тоже обращена непосредственно к читателю (или зрителю):

«Картина девятая, как и все предыдущие, изображает события, которые происходили за шесть лет до моего рождения или за сорок лет до нас. Это самое меньшее. Так что же нам огорчаться и горевать о том, что кого-то убили. Мы никого их не знали, и они всё равно все умерли».

И в других вещах Введенского (например, в пьесе «Потец») встречается прямое обращение к читателю.

Авторские ремарки у Введенского произносят не действующие лица, а сообщает сам автор, поэтому они обращены к читателю или зрителю. И одновременно они входят в текст; метатекст, даже если он антитекст, как в шестом Разговоре, является неотделимой частью текста в широком смысле, то есть всего произведения. Так достигается наиболее глубокая коммуникация автора с читателем (или зрителем). Это относится и к другим вещам Введенского: и в стихах, без выделенных автором ремарок, они есть, как рассказ о событиях, непосредственно переходящий в слова действующих лиц.

4. Мысль Введенского всё время движется в противоположениях, причем противоположные члены оппозиции отождествляются. Коммуникация предполагает контакт, то есть связь. Введенский утверждает наиболее тесный контакт, но находит его в «бессвязности мира» и в «раздробленности времени». В «Разговорах» Л. Липавского приводятся следующие слова Введенского: «…я убедился в ложности прежних связей» (речь идет «о поэтической критике разума более основательной, чем та, отвлеченная (Канта)») «…Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира». Тогда же, в 1933–1934 годах, он сказал: «Я понял, чем я отличаюсь от прочих писателей, да и вообще людей. Те говорили: жизнь – мгновение в сравнении с вечностью. Я говорю: она вообще мгновение, даже в сравнении с мгновением». О «мгновенности» жизни писал еще Кьеркегор, его последняя вещь – «Листки» под названием «Мгновение». До Кьеркегора об этом говорил и Паскаль: «Большинство людей вообще не живут, так как живут или в воспоминаниях, то есть в том, чего уже нет, или в ожидании будущего, то есть в том, чего еще нет». Приведу еще два отрывка из стихотворений Введенского:

Не разглядеть нам мир подробно,

ничтожно всё и дробно.

Печаль меня от этого всего берет.

«Четыре описания»

Женщина спит

Воздух летит

Ночь превращается в вазу

В иную нездешнюю фазу

Вступает живущий мир

Дормир, Носов, дормир.

Жуки выползают из клеток своих

Олени стоят как убитые.

Деревья с глазами святых

Качаются Богом забытые

Весь провалился мир

Дормир, Носов, дормир.

Солнце сияет в потемках леса

Блоха допускается на затылок беса

Сверкают мохнатые птички

В саду гуляют привычки

Весь рассыпался мир

Дормир, Носов, дормир.

(«Кругом возможно Бог»)

В «Серой тетради» эта «дробность» и «рассыпание» мира понимается как «мерцание мира»: «…Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия (минут, секунд, дней, недель, месяцев…), то уже может быть время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост. Пускай бегает мышь по камню. Считан только каждый ее шаг. Забудь только слово каждый, забудь только слово шаг. Тогда каждый ее шаг покажется новым движением. Потом, так как у тебя справедливо исчезнет восприятие ряда движений как чего-то целого, что ты ошибочно называл шагом 〈…〉, то движение у тебя начнет дробиться, оно придет к нулю. Начнется мерцание. Мышь начнет мерцать. Оглянись: мир мерцает, как мышь» («Серая тетрадь». «Простые вещи»).

В прозаическом заключении стихотворения «Колоколов», написанном в то же время (1932 год), снова идет речь о дробности мира и времени, причем объединяется с иероглифом свечи.

«Мне невмоготу. Кому? Мне. Что? невмоготу. Я один как свеча. Я семь минут пятого восемь минут пятого как девять минут пятого свеча десять минут пятого. Мгновения как не бывало. Четырех часов тоже. Окна тоже. Но всё то же самое 〈…〉. Тут наступает ночь ума. Время восходит над нами как звезда 〈…〉. Глядите оно стало видимым. Оно восходит над нами как ноль. Оно всё превращает в ноль. Христос Воскрес – последняя надежда». (Сохранена в точности пунктуация Введенского.)

«Дробность», «рассыпание», «мерцание» мира у Введенского двузначно:

во-первых, дробится и рассыпается и речь (например, в седьмом Разговоре), то есть связь и коммуникация между людьми: печаль меня от этого всего берет;

во-вторых, подлинная жизнь понимается как предельная «дробность» – мерцание или мгновение, причем эта мгновенность и дробность не исключает коммуникации между людьми; в седьмом Разговоре даже речь распадается на слова.

Главные темы, интересовавшие Введенского всю жизнь, – это Время, Смерть, Бог. Об этом он пишет в «Серой тетради». А они, в свою очередь, неотделимы от алогичности, от понимания-непонимания и от коммуникации в том виде, как ее реализовал в своих вещах поэт. Бессмыслицу, алогичность, непонимание связывают иногда с иррациональностью, а последняя часто ассоциируется с некоторой неясностью или смутностью. Бессмыслица Введенского не иррациональна, а арациональна. Хотя логос и логичность происходят от одного корня, но это два разных и иногда несовместных понятия. Логос именно алогичен, но алогичность необязательно иррациональна. И стихи, и проза Введенского, особенно начиная с 1929 года, по языку и по композиции очень четки и ясны, почти прозрачны. По сути же своей это философская поэзия (и проза). В этом отношении он продолжает традицию русской литературы, начатую еще Державиным.

〈1967–1978〉

37

Исповедь, неудавшаяся, как и моя жизнь и мои писания

Моей двери в жизнь

Так говорит Всевышний Святый: Я высоко на небе в Святилище, близ сокрушенного сердцем, смиренного духом. Чтобы поднять дух смиренного. Ис.

От рождения мир человека ограничен: вначале матерью, затем в его мир входит отец, наконец семья: родители, братья, сестры, дом, где он живет. Это создает быт – детский быт, быт малого мира. Через некоторое время разрываются границы этого мира – детского семейного мира, человек выходит в большой мир. Координаты этого мира – женщина и власть. Обе координаты и манят, и пугают, пугают, во всяком случае, молодого человека, когда он впервые почувствует их. Обе координаты притягивают и страшат – отталкивают. Притяжение или стремление к женщине и власти было у меня нормальным, не больше и не меньше, чем у других людей. Что было ненормальным, так это отталкивание, то есть страх: страх перед женщиной, страх перед общением с людьми, страх перед властью, вообще страх перед действием, перед жизнью. То есть страх сделать слово плотью. Этот страх не был