Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

реализуется; в музыке соответствие знака означаемому наиболее тесное: если в мелодии означаемым считать направление интервала (вверх, вниз), то два звука, обозначающих этот интервал, при слушании неотделимы от самого интервала; может, поэтому Введенский так часто упоминает в своих вещах музыку, музыкантов и певцов, звуки – ведь он сам хотел, чтобы поэзия производила не только словесное чудо, но и реальное (Л. Липавский. Разговоры): он называет это превращением слова в предмет, одного состояния в другое. Привожу три примера:

1) как видно появилась ночь

и слово племя тяжелеет

и превращается в предмет

«Две птички, гope, лев и ночь» (1929)

2) я услышал конский топот

и не понял этот шепот,

я решил, что это опыт

превращения предмета

из железа в слово, в ропот,

в сон, в несчастье, в каплю света.

«Гость на коне»

(написано между 1931–1933 годами)

В первом случае слово превращается в предмет, во втором – предмет превращается в слово, и не только в слово, но и в определенные душевные или жизненные состояния: ропот, сон, несчастье.

3) Я вижу искаженный мир

я слышу шепот заглушенных лир

и тут за кончик буквы взяв

я поднимаю слово шкаф

теперь я ставлю шкаф на место

он вещества крутое тесто

«Ковер Гортензия» (зима 1933/1934 года)

И здесь тоже слово «шкаф» превращается в предмет шкаф. Во всех трех примерах противоположные члены оппозиции отождествляются. Это превращение имеет для него также и сакральный и эсхатологический смысл. Напомню еще слова Игоря Стравинского о том, что искусство не выражает что-либо, а есть единение с сущим, то есть единосущно. Стравинский сказал это о музыке. Введенский повторил бы то же самое о поэзии, во всяком случае он стремился к этому. Но единосущность знака означаемому в словесном искусстве, вообще в языке, противоречива, то есть алогична; бессмыслица Введенского и есть попытка осуществить единосущное соответствие знака означаемому, текста контексту. Это относится и к коммуникации, которая может быть подобосущной (правдоподобной) и единосущной; единосущная коммуникация – наиболее глубокая, ее можно назвать соборной коммуникацией, к ней и стремится Введенский в своих вещах, также и в Разговорах, особенно в шестом и десятом.

Подобосущность, то есть правдоподобие, может быть плюс-минус-правдоподобием, отношение между плюс- и минус-правдоподобием, как и плюс- и минус-коммуникацией, контрарное, и оба одинаково отрицают единосущность. Но единосущность не может быть минус-единосущностью, она есть или ее нет. Поэтому так ожесточенны были споры между сторонниками подобосущности и единосущности, причем первые шли на компромиссы, потому что подобосущность, то есть правдоподобие, допускает различные степени правдоподобности, а единосущность не допускает никаких степеней – она, снова повторяю, или есть, или ее нет. Я модернизирую или, скорее, реконструирую старые учения о подобосущности и единосущности, потому что они могут быть применимы и к современному искусству, и к философии, и даже к физике. Известны слова Н. Бора об одной гипотезе: она слишком правдоподобна, чтобы быть истинной. Здесь уже прямо сказано, что правдоподобие и истинность – несовместные понятия в современной физике.

В логике различается контрарная и контрадикторная противоположность. Если понятие контрадикторной противоположности расширить и определить как отрицание общего суждения, не только противоположного, но и того же качества, то контрадикторное отрицание можно понимать как отрицание рода абстрактной общности. Тогда единосущное соответствие текста контексту и вообще единосущная коммуникация будет контрадикторным отрицанием нормальной подобосущной коммуникации, как плюс-, так и минус-коммуникации. Единосущная коммуникация требует единосущности знака и означаемого, а эта единосущность алогична. Но алогичность не равносильна невозможности, сама жизнь алогична, об этом пишет Введенский и в «Серой тетради».

Абсурд и антикоммуникация Ионеско принадлежат к тому же роду, что и логичность нормальной подобосущной (правдоподобной) коммуникации, то есть правдоподобного соответствия текста контексту, только со знаком минус. Бессмыслица и единосущная коммуникация Введенского или единосущное соответствие текста контексту – контрадикторное отрицание всего рода нормальной правдоподобной коммуникации, то есть правдоподобного соответствия текста контексту, как плюс-, так и минус-соответствия. Поэтому и бессмыслица Введенского, в отличие от абсурда Ионеско, не негативное понятие, а имеет положительное содержание, но оно не может быть адекватно сказано на языке, предполагающем подобосущное соответствие текста контексту, знака означаемому.

Выводы. На вопрос: признает ли Введенский постулат истинности – нельзя ответить ни да ни нет; его понимание коммуникации и соответствия текста контексту принципиально иное – вне понятий плюс- или минус-нормальной коммуникации.

Из неприменимости постулата истинности к стихам и прозе Введенского вытекает и неприменимость остальных «содержательных» постулатов.

Постулат о детерминизме утверждает, что не все события равновероятны. И в произведениях Введенского не все события равновероятны, иногда, например в шестом Разговоре, действия, которые там предполагаются, то есть [Т], вполне обоснованны. И также бездействие в метатексте, то есть [М] тоже не нарушает постулата о неравной вероятности событий. Но [Т] и [М], как действие и бездействие в одно и то же время, несовместны. Если из двух несовместных событий вероятность одного равна единице, то вероятность другого, несовместного с первым, равна нулю. Введенский же в шестом Разговоре отождествляет их. Тогда можно ли сказать, что Введенский признает постулат о детерминизме, то есть утверждает, что не все события равновероятны? Снова он не признает и не отрицает этот постулат, его понимание и действительности, и соответствия текста контексту, а поэтому и равной и неравной вероятности двух событий, принципиально иное.

Постулат об общей памяти. В третьем Разговоре идет спор о том, был ли вчера ПЕРВЫЙ у ВТОРОГО или не был, причем собеседники понимают друг друга, помнят, что сказал другой собеседник, помнят и ссылаются на те же факты, хотя иначе толкуют их. Если бы не было предположения об общей памяти, то собеседники не могли бы ссылаться на те же самые факты, которые оба помнят, не мог бы вообще возникнуть этот спор. Но к какому результату приводит этот спор? Удается ли им вспомнить вчерашнее событие? Нет, не удается, спор не приводит ни к какому результату:

«Второй. Ты очень, очень убедительно рассказал всё это, отвечал я, но я на время забыл что ты есть, и всё молчат мои свидетели 〈…〉 Тогда ты сказал, что ты начинаешь испытывать смерть своих чувств, но всё-таки, всё-таки (и уже совсем слабо) всё-таки, тебе кажется, что ты был у меня. И я тоже притих и сказал, что всё-таки мне кажется, что как будто бы ты и не был. Но всё было не так» (выделено мною. – Я. Д.).

Что это – признание общей памяти или ее отрицание? Ни то ни другое или и то и другое. Последние подчеркнутые мною слова можно применить к постулату об общей памяти: у Введенского всё было не