Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

4. Пятый и седьмой Разговор окаймляют шестой, то есть входят в третью группу Разговоров. Одновременно седьмой Разговор входит и в четвертую группу. В шестом Разговоре отношение М/Т очень четкое и ясное, что, конечно, не равносильно «понятности». В седьмом Разговоре нет этой четкости, по сравнению с шестым Разговором он производит впечатление «упорядоченного беспорядка», в нем нарушено правило упорядоченности предшествующего Разговора, определенное формулой: М ⊥ Т; [М] ≡ [Т]. «При этом нарушение – само есть следствие правила, но иного» (там же). Новое правило дано приведенной выше формулой авторских ремарок. И всё же остается неясным и отношение М/Т и [Т], то есть предмет текста – поездка в «далекую Лету». Авторские ремарки М₁ и М₂ не поясняют текста, а скорее скрывают или маскируют его дракой и питьем кислоты; предмет текста остается как бы за текстом. В шестом Разговоре предмет и текста и метатекста имманентен соответственно тексту и метатексту, то есть [Т] имманентно Т и [М] имманентно М. В седьмом Разговоре [Т] остается трансцендентным Т. Чтобы понять [Т] и отношение М/Т, или, скорее, понять – не понять (потому что для Введенского понять и значит не понять), надо обратиться к восьмому и девятому Разговору.

«8. Разговор купцов с банщиком». В разговоре две части. В первой части – два стихотворных монолога банщика (первый – 25 строк, второй – 27 строк). Во второй части – разговор двух купцов с Елизаветой, Ольгой и Зоей, пришедших в баню мыться. Уже в первом монологе банщика за субтекстовым значением ясно чувствуется совсем иная текстовая семантика. Привожу отрывок из монолога банщика:

Мерцают печи

Вянут свечи

Пылает беспощадный пар.

Средь мокрых нар

Желтеют плечи

И новой и суровой сечи

Уже готовится навар.

Средь мрака рыщут

Воют свищут

Отец и всадник и пловец.

И дым колышется как нищий

В безбожном сумрачном жилище.

Где от лица всех подлецов

Слетает облак мертвецов.

Это описание бани скорее напоминает войну, о которой говорится в следующем Разговоре, или ад, и неслучайно Зоя, пришедшая в баню, спрашивает у купцов:

«Зоя. Купцы, где мы находимся. Во что мы играем?

Два купца. Мы находимся в бане. Мы моемся.

Зоя. Купцы, я буду плавать и мыться. Я буду играть на флейте.

Два купца. Плавай. Мойся. Играй.

Зоя. Может быть это ад.

Зоя кончила купаться, плавать, играть. Оделась и вновь ушла из бани. Банщик, он же банщица, спускается из-под потолка.

Банщик. Одурачили вы меня купцы.

Два купца. Чем?

Банщик. Да тем что пришли в колпаках.

Два купца. Ну что же из этого. Мы же это не нарочно сделали.

Банщик. Оказывается вы хищники.

Два купца. Какие?

Банщик. Львы или тапиры или аисты. А вдруг да и коршуны.

Два купца. Ты банщик догадлив.

Банщик. Я догадлив.

Два купца. Ты банщик догадлив.

Банщик. Я догадлив».

Это единственный Разговор (кроме заключительного), который кончается без авторской ремарки, то есть остается как бы открытым.

Неслучаен вопрос Зои: «Во что мы играем?» Глагол «играть» повторяется затем еще три раза. Но в бане не играют. Шутливое обозначение бани – маскарад. Этот эвфемизм построен, по-видимому, по противоположению; в бане раздеваются, в маскараде наряжаются, в бане обнажаются, в маскараде скрывают себя под маской. В заключительном диалоге купцов с банщиком банщик говорит: «Одурачили вы меня купцы… пришли в колпаках». Одурачивают, то есть обманывают, скрывая себя, – в маскараде. Колпаки, в которых пришли купцы, – маски. Понятен и ответ купцов: «Мы же это не нарочно сделали». В маскараде обманывают «нарочно», в жизни маскарад не «нарочный». На расхождение субтекстового сообщения – бани – и текстовой семантики указывают и последние слова Разговора о догадливости банщика: они относятся к читателю.

В «поясняющей мысли» к седьмому Разговору упоминаются львы, тапиры и аисты, и в том же порядке они упоминаются в конце восьмого Разговора. В конце девятого Разговора снова заходит речь о купцах. Так соединяются седьмой, восьмой и девятый Разговоры, все три Разговора – маскарад, скрывающий за субтекстовым значением названия Разговора его текстовую семантику: анонимность засмертной жизни.

«9. Предпоследний разговор под названием „Один человек и война“».

Весь Разговор, посвященный воспоминаниям о войне 1914 года, носит иронический характер, скрывая текстовую семантику. В нем четыре стихотворных отрывка. Первый – пародия на газетные статьи того времени.

«Второй. Немцы грабят русскую землю

Я лежу

И грабежу

Внемлю.

Немцам позор Канту стыд

За нас

Каждый гренадер отомстит.

А великий князь К. Р.

Богу льстит.

Наблюдая

Деятельность немцев

Распухал

Как звезда я.

Под взором адвокатов и земцев

Без опахал

Упал

Из гнезда я».

Пародийность с привлечением бытовых подробностей (К. Р., адвокаты, земцы) и ироничность проводится и дальше, в особенности к концу, когда возникает спор, кто был красивее одет: гусары, уланы, гренадеры или драгуны. Только в начале, в конце и местами в середине сквозь субтекстовую пародию и иронию пробивается текстовая семантика.

В начале Разговора:

«Первый. Я один человек и земля.

Второй. Я один человек и скала.

Третий. Я один человек и война…»

Второй стихотворный отрывок:

«Первый. Что же такое

Нет что случилось

Понять я не в силах

Царица молилась

На запах левкоя

На венки

На кресты

На могилах

Срывая с себя листы

Бесчисленных русских хилых».

Перед каждым из четырех стихотворений в этом Разговоре предшествующий собеседник говорит: «Я продолжаю», а читает стихи следующий собеседник. И в конце, после спора о том, кто был красивее одет, ПЕРВЫЙ говорит: «Я продолжаю». Но вместо ожидаемых стихов ВТОРОЙ произносит многозначительную фразу, казалось бы, не имеющую никакого отношения к теме «Предпоследнего разговора»:

«Второй. Почему нам приходит конец, когда нам этого не хочется».

Последнее предложение в девятом Разговоре соединяет его с седьмым Разговором о поездке в «далекую Лету» и объединяет седьмой, восьмой и девятый Разговор: центральный из них о бане-маскараде, все три посвящены одной теме – анонимности засмертной жизни. Одновременно это предложение соединяет «Предпоследний разговор» с «Последним разговором»: открывает или намекает на иероглифичность слова, которым кончается «Некоторое количество Разговоров»: «Конец».

Напомню связь первого, пятого, седьмого и десятого Разговора:

I. Поездка в карете и обмен мыслями. Уже в первом Разговоре возникает мысль: не есть ли действие, сообщаемое в Разговоре, только «обмен мыслями»?

V. Бегство в комнате обнаруживается в конце Разговора как бегство к Богу. Но для этого не надо бегать в буквальном смысле, и окончательно совершается это бегство именно в неподвижности (физической). В кульминационном шестом Разговоре оно совершается в действии и одновременно в «полном покое».

VII. Поездка на лодке и