Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

Уже с первой строки – «Я из дому вышел и далеко пошел» – предчувствуется выход за пределы обычного, устойчивого состояния. Он совершается в четырех столбцах – в четырех концентрических окружностях и в пятой, незаконченной (десятая строка) – и предполагает три момента: во-первых, то, из чего я вышел; дом в первой строке только предварительный ответ и скорее не ответ, а намек на ответ, который дается в строках 6–8 [Б]; во-вторых, как я выхожу – строка девятая [В], в-третьих, куда или зачем я выхожу – строка 1–5 [А]. Пояснение или комментарии к этим трем моментам или треугольнику семантических иероглифов я нахожу снова в «Трех беседах»: «масса процессов сознания или духовной деятельности 〈…〉 связана с разрушением существующих объективаций, с одной стороны, а с другой стороны – психологических кристаллизаций, которые приписываются в виде свойства субъекту. Происходит разрушение каких-то вещественных и объективных структур и структур субъективности. И вот, чтобы обозначить то нечто, ради чего разрушаются вещественные и психологические структуры, нечто, что 〈…〉 не имеет направления, не имеет лица, не имеет характеристики (потому что, если бы оно имело лицо, имело бы характеристику, оно уже было бы одной из субъективных и объективных структур), мы вводим неконкретизируемый символ (или оператор) „сферы сознания“ как обозначение этого предельного „нечто“, 〈…〉 мы должны вводить понятие о „сфере“ или „пустоте“, в которую всё это „устремляется“, сфере, не получающей никаких определений».

Треугольник семантических иероглифов

[Б] Строка 6–8. Субъективные и объективные структуры, то есть обычное представление жизни, которое Введенскому казалось непонятным и фантастическим.

[В] Строка 9. Разрушение субъективных и объективных структур, так, мне кажется, поясняются слова: «ничего я не мог понять», а также и вообще бессмыслица Введенского.

[А] Строка 2–5. Сфера сознания, в которую некто или нечто входит.

Это только схема, приблизительно комментирующая и круг семантических иероглифов «Последнего разговора», и его бессмыслицу: уже со второго столбца восьмой строки начинается разрушение «фантастического» представления о жизни, то есть субъективных и объективных структур. Строка же девятая каждого столбца непосредственно переходит в первую строку следующего столбца, вводящую в сферу сознания, в которую входят мировые события, в сферу сознания, соприкосновение с которой «есть акт совершаемый, может быть, ежедневно, ежечасно человеком». Тогда и непонимание и бессмыслица Введенского уже не негативные понятия, а получают положительное содержание.

Теория – модель некоторой действительности и, как модель, очевидно, упрощает ее и абстрагирует от некоторых свойств и качеств действительности. В первом разделе меня интересовали некоторые соответствия, параллелизмы, оппозиции и импликации в «Последнем разговоре», при этом я пользовался термином Л. Липавского «иероглиф». К сожалению, он не успел развить теорию иероглифического понимания искусства и жизни, в основном это передавалось в устных разговорах со мною, с Введенским, Хармсом и Олейниковым. Сохранился также один записанный Липавским разговор с В. Н. Проппом, где он косвенно касается и темы иероглифа. В разделе III для истолкования «Последнего разговора» я обратился к «Трем беседам о метатеории сознания» и неожиданно обнаружил там близкое к темам, которые интересовали и нас, о которых мы говорили и писали, хотя общая установка, терминология и язык «Трех бесед» нам были неизвестны. И еще большей неожиданностью оказалась возможность истолкования «Последнего разговора» с помощью метатеории, изложенной в «Трех беседах». Мне кажется, Введенский согласился бы с моей интерпретацией. Согласятся ли авторы «Трех бесед», я не знаю.

4. Различие языка и метаязыка является частным случаем различия языка и предмета языка. Если предмет языка – язык, то язык, предметом которого будет язык, станет метаязыком. Предмет «Последнего разговора» – поэтическая модель метасознания – прагмема. В шестом Разговоре соотношение между текстом и метатекстом иное: метатекст является в нем, во-первых, частью текста в общем смысле и, во-вторых, противополагается собственно тексту (Т), как антитекст. Я назвал метатекст (М) антитекстом, так как в шестом Разговоре М несовместно с Т: Т сообщает в словах действующих лиц о действии – «непосредственном продолжении» жизни в смерть; М сообщает в постоянно повторяющейся ремарке о бездействии: «Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи». Т и М полностью несовместны здесь, так как действие, сообщаемое в Т, синхронно бездействию, сообщаемому в М. Субъекты – в первом случае действия, во втором – бездействия, те же трое – ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ и ТРЕТИЙ – и так же время действия, сообщаемого в Т, – то же, что и время бездействия, сообщаемого в М. Через отождествление субъектов действия в Т и субъектов бездействия в М и также времен действия и бездействия отождествляется предмет языка Т и метаязыка М. Отождествление двух несовместных предметов – действия и бездействия – то есть предмет, в котором отождествлены два несовместных предмета, назовем метапредметом. Если трех действующих лиц обозначить буквой S, время – буквой t, субъекты текста и метатекста соответственно ST и SM, времена текста и метатекста соответственно tT и tM, предметы текста и метатекста – [Т] и [М] и несовместность – знаком перпендикулярности – ⊥, то метапредмет шестого Разговора может быть определен следующими формулами:

(1). Т ⊥ М Тождество (4) следует из тождества (2) и (3);

(2). ST ≡ SM при условии (1) тождество (4) и есть

(3). tT ≡ tM метапредмет шестого Разговора.

(4). [Т] ≡ [М] Из этих формул, конечно, не следует, что тождество (4) стало «понятным»; оно только точно формулирует тождественность нетождественного, потому что не только Т и М несовместны, но и их предметы, то есть [Т] и [М], тоже несовместны и как несовместные отождествляются. Тождество несовместного, то есть нетождественного для нашего ума, всегда останется непонятным и противоречивым, то есть бессмыслицей. Но бессмыслица – не отсутствие значения, а иное значение, в случае противоречивого тождества (4) это иное значение может быть определено как поэтическая метатеория смерти – метатеория, а не теория, потому что смерть интересовала Введенского не как биологический факт, а как факт сознания. Тема смерти всегда интересовала Введенского, некоторые его вещи целиком посвящены ей, например «Кругом возможно Бог», «Четыре описания», «Потец», «Где. Когда» и другие. Во втором разделе проведена некоторая аналогия между метатеорией смерти в шестом Разговоре и в «Четырех описаниях». Она может быть продолжена и дополнена, если обратиться к другим вещам Введенского. Но это тема отдельной работы.

В спектре соотношений между Т и М шестой Разговор и «Последний разговор» занимают крайние места: в шестом Разговоре М противополагается Т, как антитекст и отождествляются [Т] и [М], в «Последнем разговоре» текст один и противополагается себе же, как метатекст. В первом случае непосредственно дано различие Т и М и в Разговоре отождествляются несовместные [Т]