Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

В монофизитском грехе я нарушал вторую заповедь: не ощущал своего ближнего. Он не стал для меня ты, был он. Малый мир – это еще я сам. Я жил в нем, но и он был во мне. Четыре друга, которые у меня были, это тоже я сам на пути к сверхбольшому миру. Но в большом мире, до того, как меня посетил страшный опустошенный взгляд, до неслучайной случайности я не ощущал своего ближнего. Я был переполнен – не собою: не мое, абсолютное не мое стало моим. Это хорошо. Я радовался, что оно стало моим. И это хорошо. Но мне не хватало первого блаженства: нищеты духа. Не мое стало моим. Оно стало только моим, я не смог передать его другому, я присвоил себе чужое – Божье, замкнулся в себе. другой оставался для меня он, я не сделал его ты. Это не было сознательным прегрешением. Тем хуже. Это было моим ноуменальным грехом, моей виной без вины. Я хотел вместе радоваться и вместе бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Я говорил перед моим ближним. Но я не интересовался им. Он оставался для меня он или она. Я говорил как магнитофон.

Христос сказал: «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой… и пойди, прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Всякий мой ближний имеет что-нибудь против меня: я виноват перед каждым, виноват за всех, это и есть бесконечная ответственность. Христос говорит: если ты идешь к Богу, захвати и ближнего своего, иначе Бог не примет тебя. Я хотел захватить его и не мог. Это мой ноуменальный грех, грех моего монофизитизма, моя вина без вины, и тем большая, что без вины. Тогда Бог послал мне страшный опустошенный взгляд и вслед за ним неслучайную случайность. Я вспомнил – не я вспомнил, Бог сказал мне: у тебя есть ближний в большом мире, не он или она – ты, твоя дверь в жизнь. И я вернулся к моей двери в жизнь.

Я сказал, что и хорошее я сделал плохим. Да, я сделал хорошее плохим, и мне было плохо. Но могу ли я сказать, что было плохо? Я ли сам живу, сам от себя, сам всё делаю или всё совершает мною и через меня Бог? Если и волос с головы моей не упадет без Его воли, то что же совершается без Его воли? Кто Он – Творец всего видимого и невидимого, Вседержитель, абсолютный самодержавный Вседержитель или только демиург, только первопричина, неподвижный двигатель, к которому всё тянется? Тогда не живой Бог, а безличное божество, абстрактная идея – causa sui, ограниченная моей мнимой лживой свободой, моим грехом, виной моего греха. И кто я? Не горшок ли в руках горшечника, всё время спорящий со своим Создателем? Всё, что мне послал Бог, всё хорошо. Но мне плохо. И я пререкаюсь с Богом, сотворившим меня, как Иов, проклинаю день свой: погибни день, в который я родился, и ночь, сказавшая: зачался человек. День тот да будет тьмою, да не взирает на него Бог свыше, и да не воссияет над ним свет… Потому что ужасное, чего я ужасался, постигло меня; и чего я боялся, приходит ко мне. Нет мне покоя, и нет мне тишины, и нет мне отрады; настало смущение.

Настало смущение: выйдя из малого мира, но не порвав связь с ним, не осмелившись вступить в большой мир, я жил в погрешности, в грехе, препирался с Богом. Хорошо ли это или плохо? Но знаю ли я, что хорошо и что плохо? Мне плохо. Плохо ли, что мне плохо? Мне хорошо. Хорошо ли, что мне хорошо? Хорошо ли, что мне плохо, оттого что мне хорошо? Плохо ли мне, что мне хорошо, оттого что мне плохо? Я не знаю, ничего не знаю. Мы не знаем, о чем и как должно молиться. Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за нас. Я знаю, что хорошо, когда Сам Бог говорит мне в Своем Священном Писании, когда я слышу Testimonium Sancti Spiritus. Господи, ночью я услышал Твои воздыхания за меня.

Я боялся расширения радиуса моей жизни. 17 августа 1934 года. Ты прорвал круг моей жизни, помимо моей воли расширил радиус моей жизни. Я написал тогда: вестники покинули меня, меня покинул Бог. Но Ты не покинул меня. Год жизни – так мне казалось – выпал. Но он не выпал. Бог расширил радиус моей жизни, хотя я и противился; бытности стало меньше. Но Бог не оставил меня.

Я не буду писать, как летом 1941 года вестники снова вернулись ко мне, как моя лестница Иакова, как Бог моей лестницей Иакова тащил меня к Себе, как 12 января 1962 года Он снова внезапным скачком расширил мой радиус жизни, как я потерял то, что называл стеклянным кораблем. Но бытность всё же оставалась. Она сократилась сильно, но оставался еще один уголок, экстенсивно ничтожный по сравнению с почти бесконечно возросшим радиусом жизни, интенсивно бесконечный уголок, где я имел еще место, где приклонить голову. 16 октября 1963 года я потерял и его, лестница Иакова стала моим жалом в плоть. Радиус жизни снова возрос: я не имел, где приклонить голову, моя комната стала пустой, опустошенной. И всё же я сохранил привязанность к четырем предметам в ней: двум кроватям и двум креслам. Мне казалось, они сокращают почти бесконечный, страшный в своей бесконечности радиус жизни. Это бытность: абстрактная, комната всё равно оставалась пустой, и всё же бытность, абстрактная бытность. Я искал убежища, защиты у Бога и всё же не смог освободиться от привязанности к уже опустошенной, пустой комнате.

Не буду писать и о том, как четыре года после этого я пытался прорвать свою греховную огражденность, искал ближнего, чтобы вместе радоваться и бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего, как ничего из этого не вышло, не смог я прорвать своей греховной огражденности, и сами поиски, сам ближний стал для меня соблазном: оставался он, она, не было ты. Тогда 4 октября 1966 года Бог послал мне пустой невидящий взгляд. Чем он был так страшен мне? Взгляд, вернее, отсутствие взгляда у слепого может быть неприятно, но не страшно.