Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

Ведь я не выбирал неслучайной случайности: она именно случилась, и я долго не мог понять, что случилось? Когда же понял – увидел: дар Бога мне: я не мог не принять его. Когда же принял – увидел, что желал его еще задолго до того, как понял, что желаю. Это было как бы предопределено. Не как бы – просто предопределено. Тогда и понял смиренномудрие: не судите, да не судимы будете.

После войны я много думал и писал. И всё же оставалось много суеты. Четырех из пяти друзей уже не было. Появлялись новые знакомства. Но общего дела, как с прежними четырьмя, не было. Не было и такого понимания. Поэтому разговоры часто бывали лишние, когда говоришь не потому, что не можешь не говорить, а потому, что можешь говорить. И это отвлекало от главного, что мне было оставлено и поручено. Это мой грех, моя вина, которую открыл мне опустошенный невидящий взгляд.

Дорогая Тамарочка, эта незаконченная исповедь, как ты понимаешь, посвящена тебе, и не только посвящена, но и написана для тебя, поскольку ты – моя дверь в жизнь. Название кажется мне сейчас немного сентиментальным, но написано оно было после Пухолово в конце 1968-го, меня очень мучило, как и сейчас мучает, что я тебе не могу дать не только счастья, которого, как говорит Пушкин, вообще в мире нет, но хотя бы покоя и воли. Об этом я поговорю с тобой завтра. А сейчас я возвращаюсь к названию этой исповеди, которое мне не понравилось и тогда, когда писал ее.

На отдельном листке, очень неразборчивым мелким почерком я написал: если я сказал: …неудавшаяся, как и моя жизнь и писания, то я не имел в виду внешнее положение в жизни, признание, успех, богатство. Всё это я не считаю удачей. Я имел в виду то, что сказал апостол Павел: хочу одного, делаю другое. Я хотел одного, делал другое. И даже когда желание другого побеждало, свершалось ли желаемое? И вот теперь, прожив столько лет, я стою в недоумении. Летом я записал: глупое положение, чудо, иероглиф – все три соединены: они возникают вдруг, разрывают обычный порядок жизни, разрывают детерминированную связь и неизвестно как пропадают. И вот вся моя жизнь предстоит передо мною как одно глупое положение, как погрешность, как непонятный иероглиф, как чудо. Да, она была неудачна, я шел и оглядывался назад, я терпел крушения, я падал, но именно в падении я стоял прочно: потому что Бог держал меня. Моя неудача была удачей, чем чаще я ошибался, тем чаще Бог исправлял мои ошибки, возвращал меня на мой путь. Чем чаще я падал, тем прочнее стоял. Потому что это была уже не моя прочность, а Божья. И также в отношении к тому, что я писал. Я не написал многого из того, что предполагал написать, не завершил многого из того, что начал писать, а то, что написал, написал не так, как хотел написать. Но почему надо написать то, что предполагал написать, завершить то, что начал, написать так, как хотел написать? И не написал ли я и то, о чем и не думал писать? И я увидел в несовершенном – совершенство, в неисполнении – исполнение, в неудаче – удачу.

На этом и кончается этот отрывок, а также и вся неудавшаяся, написанная для тебя моя исповедь. Она имеет значение, во всяком случае, для меня и сейчас, особенно различие малого, большого и сверхбольшого мира. Из одного я вышел, а в другой по-настоящему я так и не попал: я остановился на моей двери в жизнь, то есть на тебе.

〈1968–1975〉

38

Стадии понимания

I. Можно выбрать одну вещь писателя, прочесть ее, подумать, изучить, например стихотворение А. Введенского, написать о ней одной, даже не зная других вещей автора, целый трактат. Потому что каждая вещь большого писателя – новый мир, созданный им, до некоторой степени автономный. Таким новым автономным миром будет, например, «Элегия» Введенского, и о ней можно написать целый трактат. Но тот, кто знает только «Элегию», еще не знает самого Введенского, не знает и его творчества, он знает только одно стихотворение, причем наименее характерное для него: в нем нет «звезды бессмыслицы» Введенского, во всяком случае, нет абсолютной неосмысляемой бессмыслицы: крайне усложненная метафора – еще не бессмыслица. Но тот, кто знает все сохранившиеся вещи Введенского, кроме «Элегии», тоже еще не знает Введенского. «Элегия» – исключение, но характерное для Введенского исключение.

Возьмем другое стихотворение Введенского: «Ковер Гортензия» («Мне жалко что я не зверь…»). Здесь есть и бессмыслицы иногда осмысляемые. Но и это стихотворение – исключение в творчестве Введенского: из всех его вещей оно наиболее лирично, в каком-то отношении наиболее личное. И написано оно почти без рифмы, белыми стихами, что у него тоже не бывает. Введенский сам называл «Ковер Гортензию» философским трактатом. Это не противоречит лиричности. «Ковер Гортензия» – лирический философский трактат. Но почему философский? Введенского интересует там то, что интересовало всех нас, то, что Л. Липавский и я назвали соседним существованием, «соседним миром». «Ковер Гортензия» пересекается с рассуждениями Липавского о соседних мирах, с моими «Вестниками». Может, поэтому Введенский и сказал мне: «„Ковер Гортензия“ – философский трактат, его должен был написать ты». Это не значит, что я мог бы написать его. Это значит, что там есть темы, которых касался и я. В этом смысле «Ковер Гортензию» мог бы написать и Липавский. И также и Хармс, и Олейников.

Лиричность и свободный стих отличают «Ковер Гортензию» от всех его других вещей. Это снова новый автономный мир, созданный поэтом, но тоже исключение в творчестве автора. Это исключение – характерное для Введенского, но кто знает только «Ковер Гортензию», еще не знает самого Введенского.

Возьмем другое стихотворение: «Сутки». Оно написано в диалогичной форме. Диалог вообще характерен и для Введенского, и для Хармса, но эта вещь написана в строго диалогичной форме: вопрос – ответ. Может, все вещи Введенского полифоничны, но «Сутки» – наиболее полифоничны, – это строгий двухголосный контрапункт: один голос – вопросы, другой – ответы. Когда я говорю: двухголосный контрапункт – это не метафора. Во-первых, необходимо и возможно точно определить применение музыкального термина полифонии к литературе и особенно к стихам Введенского. Во-вторых, двухголосный контрапункт «Суток» я могу точно определить и доказать. Но это отдельная тема, пока же я советую просто прочесть подряд вопросы без ответов и так же ответы без вопросов.

Еще одна особенность отличает «Сутки» от