Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

с Креймером. Этот разговор был очень поверхностно отражен в газете. Так, он высказывал очень сдержанные суждения насчет того, куда загибает, скажем, современный кинематограф. Он говорил как-то «они», имея в виду молодую, что ли, экстрему, уж я не знаю, что он точно имел в виду, но он говорил: «Ну, скажем, в вопросах сексуального «они» погорячились». Он как-то так, мягко выражался: это-де все войдет в берега, можно по этому поводу особенно не волноваться, потому что сама жизнь, ну, как-то спрямляет определенные процессы, регулирует, вводит их в берега, и, вероятно, то же самое произойдет и с этим. Это-де движение моды. Я был бы очень рад согласиться с ним по этому поводу, но думаю, что он несколько самоутешается на этот счет. И все же диалектика этого процесса, о которой ты сейчас очень точно сказал, в том, что независимо от всех этих, казалось бы, уродливейших явлений имеют место все-таки и гигантские положительные сдвиги, в основе которых – победа социальной революции на доброй трети земного шара. Тут же и все открытия в области любой отрасли современной науки, а она, как известно, имеет ныне множество разнообразных подразделений. Там что-то 5600 дисциплин, если не ошибаюсь, фигурирует в качестве реально учтенных, и польза человеку, казалось бы, огромная от всего этого. Ну если так грубо говорить, забрось сейчас любого из нас в пещерный способ существования, вероятно, нас тоже не очень порадует, если мы окажемся свободными от горячей или даже холодной воды, поданной непосредственно в жилища, если мы вынуждены будем ходить куда-то к черту на рога за тем, чтобы найти себе какой-то кусок на пропитание и прочее. Короче говоря, вернуть нас в какой-нибудь там очень давний век – дело не простое, мы избалованы. И все же сейчас, особенно в среде молодежи, заметен некий своеобразный протест, это какой-то неоруссоизм, который наблюдается как раз менее всего в нашей стране, очень умеренной пока еще, очень сдержанной и контролирующей все-таки все общественные процессы, но, скажем, в Америке, перенасыщенной социальными конфликтами и уже изрядно истерзанной комфортом и сервисом, – там, стало быть, этот уход назад к природе приобретает широкий размах. Это заметно и в движении хиппи. Они ведь, как правило, из богатых семей.

Μ. И. Ромм. Они разные.

С. А. Герасимов. Да, но все-таки в большинстве своем – это люди, которые ушли из семей интеллигентных, просвещенных, часто богатых, которые имели все признаки современного существования в своем доме, и они считают этот уход, так сказать, далеко не последней задачей своего предназначения на земле. Им кажется, что это, может быть, только начало, что нужно идти куда-то дальше, куда – они часто не знают. Но все же уходят, кто-то к чему-то плохому, а кто-то к природе. Кое-что я наблюдал в Америке, когда бывал в последние годы в Сан-Франциско, в Лос-Анджелесе. Там очень много всяких студенческих кофеен, где они сидят часами, отрешенные от реальной жизни. У других это находит свое выражение в возвращении к религии, чаще всего к буддийской. Ищут смысл жизни где угодно, только не в комфорте, только не в ублаготворении собственной утробы, то есть тут желание духовного, стремление к духовному. Вот это то, к чему можно было бы прицепиться, казалось бы, для того, чтобы показать какие-то очищающие духовные поиски и попытки современников. И наш кинематограф кое-что в этом смысле может и пытается делать. В общем-то, среди картин, среди самых лучших картин, которые нам удалось сделать за последние годы, как раз эта линия наиболее заметная и прогрессивная. Можно даже вспомнить и собственные попытки такого плана. В твоей работе, скажем, «Девять дней одного года» очень отчетливо выражена эта мысль, и я пытался в последней картине «У озера» тоже на этот счет что-то сказать. И по тому, как на это реагировал народ, можно было понять, что у нас для этого есть зрители, и зрители не единичные, а многомиллионные, они это готовы смотреть, готовы на это дело живо резонировать. И часто это молодые зрители, которых мы подозреваем в том, что им-то более всего с руки было бы, так сказать, задрав штаны, погнаться вот за этой всесветной модой распада, пожирательства, скоростного прожигания жизни, равнодушия ко всему, помимо только собственной утробы, собственного комфорта. Эту же мысль высказывал, например, и Креймер. Ты, кстати, видел его последнюю картину?

Μ. И. Ромм. Нет еще. Посмотрю.

С. А. Герасимов. Ты посмотри, она любопытная. Она искренняя, кстати, лучше сделана, чем некоторые его последние работы. Хотя «Корабль дураков» тоже, конечно, первоклассная лента.

Стало быть, и тут какие-то надежды проблескивают, но, мне кажется, мы сейчас говорим о чем-то большем, в том смысле, что, в конце концов, все мы живем на одной планете, и вот все эти опасные ветры, что витают над землей в виде так называемых информаций, сейчас, по сути говоря, уже совершенно неодолимы, и мы уже не властны здесь что-либо перечеркнуть. Способы донесения всякого рода сведений настолько обширны, что, скажем, дверь закрыл – полезет в окно. И это имеет, несомненно, в каком-то определенном проценте современного молодого общества свой отзвук, очень сильный и очень по-животному искренний. То есть здесь, не мудрствуя лукаво, они отдаются просто течению событий и готовы принять на себя все муки и все противоречия подобного рода жизни, потому что надо попробовать. Вот эта жажда попробовать, пожалуй, самая сильная жажда человека, то есть то, что сделало весь прогресс, к слову сказать, и что, конечно же, грозит человечеству и истреблением, потому что попробовать можно разные вещи.

Дело может касаться и таких простых, грубых явлений, ну, скажем, как порнография, которая отвечает на самые элементарные инстинкты молодого организма, потребность так называемой любви во французском истолковании «делать любовь», а не «любить», как это понимали русские просветители XIX века – «умри, но не дай поцелуя без любви» – по завету Чернышевского… И я с мукой думаю о том, что на все это современный прагматик наступает со своей меркой. Ничего на веру не берется. Все надо пощупать руками, испытать на опыте гедонизм всех сортов, будь то секс, черт его знает, даже жестокости, перешагивание через все барьеры, вседозволенность, как это сейчас формулируется, такое значительно более упрощенное, чем у Ницше, всевластие животного начала в человеке, ничем не скорректированного, кроме собственного контроля, который часто бывает у молодежи более чем зыбким.

Вот это среда, отраженная в мировом кинематографе, с учетом которой мы должны жить и действовать. <…>

Нам, прожившим свою жизнь с советским социалистическим кинематографом, выпала очень сложная доля, минуя все эти очень острые углы современных идейно-эстетических новаций, – выпала доля двигаться своей дорогой, пусть с