2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

не знал совершенно. Из русских композиторов – только Чайковского, 5-ю и 6-ю симфонии. Из всей итальянской музыки – только “Аиду” Верди и “Севильского цирюльника” Россини, причем даже название оперы не сразу вспомнил.

Петров делает вывод, что кажется ему неотразимым, разгромным: “С юношеских лет музыкально одаренный человек попал в некий музыкальный концлагерь, где существует лишь одна немецкая музыка. <…> И Гитлер получил то, что хотел. Он воспитал невежду, который убежден, что в мире есть одна лишь Германия…”[1615]

Всё верно, всё правильно – но не слишком ли элитарен очерк Петрова?

Музыкальная эрудиция Петрова удивляла не только немецких военнопленных, но и советских дирижеров. В оркестре военной пропаганды Петров был каким-то редким музыкальным инструментом, который используют лишь в немногих композициях. Вроде челесты у Чайковского в “Щелкунчике”.

А первой скрипкой был, конечно же, Илья Эренбург.

Никогда он не писал так, как в 1941–1945-м. Больше тысячи статей за неполные четыре года войны. И написаны все – очень хорошо. Их читали солдаты в землянках, офицеры и генералы в блиндажах. Их цитировали американские конгрессмены. Их перепечатывали заграничные издания. Илья Григорьевич затмил всех. Даже когда он вспоминал героев греческой и скандинавской мифологии, когда ссылался на Плутарха, он оставался понятен каждому. Эренбург “стал единственным по-настоящему авторитетным советским журналистом в США и печатался в сотнях американских газет. Журнал “Life” выплачивал ему неслыханные гонорары, доходившие до 1 тыс. долларов за статью”[1616], – пишут Олеся Баландина и Александр Давыдов.

Илья Григорьевич работал не только в Совинформбюро, но и в “Красной звезде”, где он появился уже в первый день войны: “Как самый старательный служака, являлся он в редакцию ежедневно, по нескольку часов тюкал одним пальцем по клавишам своей видавшей виды старенькой «Короны». А поздно вечером, иногда и ночью, заходил ко мне с незагашенной трубкой, вечно с пеплом на пиджаке, и приносил новую рукопись – от маленькой заметки до трехколонника. Уезжал Эренбург из редакции лишь тогда, когда поступала верстка или готовые полосы”[1617], – вспоминал главный редактор “Красной звезды” Давид Ортенберг.

Совинформбюро отправляло за границу немало материалов советских журналистов, но не все они печатались в американской и английской прессе: советские писатели не представляли, что интересно британскому и американскому читателю, а что нет. Петров был одним из немногих исключений. Его очерки печатали в США, но и Петрову далеко было до фантастического успеха Эренбурга.

Из очерка Ильи Эренбурга “Весна в январе”: “Сначала я считал брошенные немцами машины, потом запутался. Их были сотни. Нагло и жалко глядели на восток морды пушек. Как пойманные слоны, послушно плелись немецкие танки. Я вспомнил слова берлинской сводки: «Мы добровольно укоротили фронт…» Чудаки, они укорачивают костюм вместе с мясом. Укорачивают и мимоходом теряют танки. Наше наступление с каждым днем крепчает. Об этом говорят немецкие могилы”.[1618]

Лет за пятнадцать-двадцать до Солженицына Эренбург вспомнил и к делу процитировал русскую народную поговорку: “«Волкодав – прав, а людоед – нет». Одно дело – убить бешеного волка, другое – занести свою руку на человека. Теперь всякий советский человек знает, что на нас напала свора волков”.[1619]

Одним из первых, если не первым, он заговорил не только о войне с фашистами, а прямо о войне с немцами, без тени обычной советской политкорректности. И до апреля 1945 года ему позволяли писать вот так:

“Народы требуют немецкой крови. Немецкой крови требует совесть мира.

Каждый живой человек Европы и Америки, каждый город, каждое дерево требует теперь наступления”.[1620]

В его словах – подлинная библейская ярость, огонь и гнев Ветхого завета. Не зря изучал он в детстве Тору. Петров никогда так не писал; он просто так не умел. И никто так не умел. И сам Эренбург не писал так прежде. Не будет писать так и позже.

Петров видел грандиозный успех публицистики Эренбурга и вполне мог стремиться к такому же успеху. Но если нет в его душе ярости Эренбурга – он должен был взять чем-то другим. Стиль Эренбурга – неподражаем, но у него не было редких, эксклюзивных материалов, которые военкор может привезти с переднего края, с самого опасного участка фронта. Не хотел ли Петров получить горячий, уникальный материал? Тогда станет понятна причина его последней командировки.

Гость адмирала и спецкор “Красной Звезды”

Есть две версии последней фронтовой командировки Евгения Петрова. Условно их можно назвать “адмиральской” и “краснозвездной”.

Автор первой версии – адмирал Иван Исаков; так звучала общепринятая русифицированная версия имени и фамилии Ованеса Тер-Исаакяна. Исаков – заместитель наркома ВМФ и начальник Главного морского штаба. С начала лета 1942-го Исаков занимался координацией действий Черноморского флота и Северо-Кавказского фронта. В оперативном подчинении этого фронта были Севастопольский оборонительный район и защищавшая его Приморская армия.

Исаков приехал в командировку и остановился в гостинице “Москва”. Обычно визиты военных были краткими. Доклад начальнику оперативного управления Генерального штаба Василевскому. Сверх того – доклад военных моряков высокого ранга наркому ВМФ Кузнецову. Поздним вечером или ночью – доклад в Кремле у Сталина. А на рассвете следующего дня генерал или адмирал уже ехал на аэродром – возвращался на фронт. Таким образом, проводил в Москве день или два. В такую краткую командировку и прибыл адмирал Исаков.

По словам адмирала, Евгений Петров “загорелся желанием сейчас же, немедленно лететь в Краснодар. И, конечно, с тем, чтобы потом пробираться дальше, в Севастополь”. Уговаривал всячески, даже начал “укладывать белье в маленький чемоданчик”: готов лететь немедленно. Исаков отнесся к идее Петрова холодно. Но Петров все-таки добился своего. Исаков задержался в Москве еще на день – и этого времени Евгению Петровичу хватило, чтобы получить командировку и запастись необходимыми бумагами. Утром Петров явился на аэродром и представил адмиралу Исакову “какую-то бумагу со штампом”. Очевидно, бумага была достаточно весомой, чтобы второй человек на Военно-морском флоте Советского Союза сдался и взял военкора в свой самолет.

Другая версия основана на воспоминаниях главного редактора “Красной звезды” Давида Ортенберга.

Однажды в кабинет к нему пришел Евгений Петров. С газетой наркомата обороны Петров сотрудничал: получал в “Красной звезде” материалы для Совинформбюро и журнала “Огонек”.

“Петров уселся против меня, вынул из кармана гимнастерки и молча протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги, – вспоминал Давид Ортенберг. – Оказывается, редакция «Правды» командирует его в Севастополь. Увидев мое недоумение, Петров сказал:

– Не удивляйтесь! Как видите, командировка у меня от «Правды». У нее не всегда хватает смелости, а я еду туда, где обстановка очень сложная. Я