2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Ортенберг обрадовался предложению Петрова. “Красная звезда” накануне уже отправила в Севастополь своего фотокорреспондента Виктора Тёмина. Но фотографии – хорошо, а очерк или серия очерков – еще лучше. Командировку Петрову подготовили быстро; видимо, тут же, в присутствии Петрова. Ортенберг спросил Петрова, сколько ему потребуется времени на сборы. Евгений Петрович ответил, что готов выехать на фронт хоть сегодня.

Ортенберг позвонил главкому ВВС, заместителю наркома обороны (то есть заместителю самого Сталина) Александру Новикову. Новиков приказал “взять писателя на борт первого же самолета, отправлявшегося в Краснодар”. В Краснодаре располагался штаб Северо-Кавказского фронта. Главный редактор “Красной звезды” и его новый военный корреспондент обговорили и дальнейший путь: Петров “на машине нашей корреспондентской группы доберется до Новороссийска, затем отправится в Севастополь – морем”. Об Исакове и других военных моряках в этой версии нет ни слова. Заметно различается и образ самого Петрова. У Исакова Петров предстает человеком, отправившимся в смертельно опасную командировку под влиянием какого-то внезапного порыва. У Ортенберга мы видим другого Петрова: смелого, но расчетливого, дальновидного.

Командировка от “Правды” всё же подмывает версию Исакова: к поездке в Севастополь Евгений Петров готовился заранее. Тогда встречу с адмиралом в гостинице “Москва” можно трактовать иначе: Исаков решил, будто Петров захотел отправиться в Севастополь под влиянием его рассказов про оборону Севастополя. На самом же деле Петров давно готовился к поездке в Севастополь, встреча лишь ускорила развитие событий.

Но как же быть с самолетом? Выделил самолет для Петрова генерал-лейтенант Новиков, или Петров отправился на самолете вместе с адмиралом Исаковым? Возможно, “бумага с печатью”, которую упомянул, но не запомнил адмирал, был тот самый приказ, подписанный заместителем наркома обороны Новиковым. Кроме этого документа, у Петрова было и командировочное предписание от Ортенберга: “Специальному корреспонденту «Красной звезды» писателю Евгению Петровичу Петрову (Катаеву). С получением сего вам надлежит отправиться в служебную командировку на Северо-Кавказский фронт в город Севастополь для выполнения заданий редакции. По выполнении заданий вам надлежит вернуться в Москву…”[1622]

Несомненно одно: Петров стремился в Севастополь. Попасть в осажденный город, поговорить с вице-адмиралом Октябрьским и генерал-лейтенантом Петровым на их командных пунктах – мечта военкора. Петров с девятнадцати лет привык рисковать жизнью. “Что же касается разговора о риске, то его он вообще не принимал и, выслушивая наши предостережения, злился, так как считал, что обязан рисковать, когда это нужно для дела”[1623], – вспоминал адмирал Исаков.

Накануне отъезда Петров зашел в номер к Симонову, взял у него плащ в дорогу. Пообещал вернуть, если вернется сам:

“– …В общем, или не ждите никого, или ждите нас обоих.

Это была последняя шутливая фраза, которую я от него услышал, и последняя улыбка, осветившая его умное, лукавое лицо”[1624], – вспоминал Константин Симонов.

Оборона Севастополя

Севастополь был почти полностью отрезан от советских войск. Приморская армия и Черноморский флот контролировали лишь небольшой участок суши вокруг Севастополя. Весь июнь 11-я немецкая армия под командованием Манштейна вела беспрерывные атаки на позиции Приморской армии, на форты и береговые батареи.

По советской классификации это был третий немецкий штурм, по немецкой – второй. Танков у 11-й немецкой армии было мало, но они особенно и не были нужны в этой гористой, как будто специально созданной для обороны местности. Манштейн полагался главным образом на артиллерию и авиацию. Ни прежде, ни позднее немцам не удавалось сконцентрировать столько орудий для прорыва фронта. Штурм начался уникальной, единственной за все годы Второй мировой пятидневной артподготовкой. Немецкая артиллерия не просто накрывала огнем позиции Приморской армии и гарнизоны береговых батарей, но методично подавляла советские укрепления и огневые точки.

“Всё потонуло в грохоте сплошных разрывов. Казалось, от их жара плавится камень. С корнем вырывались деревья и кусты… Когда удавалось высунуть голову из окопа, чтобы окинуть взглядом участок бригады, я видел лишь стелющееся облако черного дыма и пыли”[1625], – вспоминал участник обороны Севастополя майор В. П. Сахаров.

Главный удар немцы наносили к северу от Севастополя. Немецкой артиллерией на этом участке командовал генерал с фамилией, которую молодой Юрий Олеша непременно дал бы одному из героев “Трех толстяков”, – Цукерторт.

Накануне решающего июньского штурма Севастополя генерал Манштейн получил в свое распоряжение 8-й воздушный корпус люфтваффе. Им командовал Вольфрам фон Рихтгофен, племянник участника Первой мировой немецкого аса Манфреда фон Рихтгофена. Если читатели смотрели фильм Михаила Ромма “Обыкновенный фашизм”, они видели Рихтгофена-младшего в эпизоде, где Ромм рассказывает о парадах как главной форме искусства в Третьем рейхе. “Посмотрите на самозабвенный восторг этого виртуоза! – говорит Ромм. – Кстати, это Рихтгофен, командир легиона «Кондор». Это он бомбил Гернику…”

После нескольких дней беспрерывных бомбежек даже начальник штаба Приморской армии генерал-майор Крылов решил, что сражение за город будет неизбежно проиграно. Уже 9 или 10 июня он считал положение безнадежным.[1626] А ведь это был тот самый Николай Иванович Крылов, в скором будущем – герой Сталинградской битвы.

Основу обороны Севастополя составляла Приморская армия генерала Ивана Ефимовича Петрова. Сражались советские войска упорно, даже Манштейн писал о “выносливости и невероятной стойкости русского солдата”.[1627]

Ознакомившись с показаниями советских пленных 27 июня, за неделю до конца обороны Севастополя, офицер немецкого Генерального штаба докладывал: “Только малая часть готова перебежать, остальные желают драться дальше”[1628].

Однако и немцы воевали не только с мастерством, но с каким-то отчаянным азартом. Манштейн вспоминал, как раненый немецкий солдат указывал на свою раздробленную руку и перевязанную голову: “Это не так уж плохо – зато в наших руках «Сталин»!”.[1629] “Сталиным” немцы называли 365-ю советскую зенитную батарею 76-мм орудий, которая во время декабрьского штурма остановила немецкий натиск. На этот раз были захвачены и “Сталин”, и “Молотов”, и “ВЧК”, и “ГПУ”, и “Сибирь” – немцы не скупились на звучные названия для советских батарей.

Почти всё время июньского штурма стояла сорокаградусная жара, особенно чувствительная в бедном на пресную воду Крыму. Солдат приходилось отправлять за водой – за ними охотились немецкие снайперы. Многие источники воды, снабжавшие советские укрепления, были защищены каменными плитами, но тяжелые немецкие снаряды проламывали и камень. Нередко под плитами лежали тела погибших под очередным обстрелом, отравляя воду трупным ядом.

Если до начала штурма в Севастополе работали не только столовые, но даже парикмахерские, то теперь город опустел. Жители прятались от постоянных бомбардировок. Но голода не было: советские транспорты под бомбежками доставляли не только боеприпасы, но и консервы,