Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Уж как, на чем сплю, чего ем-пью — только я и знаю… Ведь стоило хотя бы тех же писателей позвать — сделали бы и выпили… Но я же вроде брошенка… Я и в доброе время к ним в Союз обращалась раза два — просила рассказы почитать, а они все в голос, ну что вы, Марья Семеновна! Рядом с вами такой кит, а мы какие критики. На том дело и кончилось.

А меня добрые люди между тем то в одном деле выручат, то в другом помогут… Мы с Робертом Балакшиным, дай ему Бог здоровья, даже полы покрасили: был же указ, чтоб при сдаче квартиры был сделан хотя бы косметический ремонт, иначе плата там в каком-то размере…

Слег в больницу свекор. День ото дня ему становилось все хуже и хуже — Петр Павлович маялся бессонницей — о чем только мы не перебеседовали за эти горькие три недели. Состояние свекра не оставляло надежд. Посоветовавшись с лечащим врачом, я отправила телеграмму Виктору Петровичу. На другой день пришла ответная, что прилетает. И действительно, прилетел, и еще застал отца в живых. В тот день, как мы вернулись домой из больницы, — третьего сентября 1979 года — Петр Павлович скончался.

* * *

А у сына Андрея Викторовича и Татьяны Васильевны Астафьевых родился сынок Женя 30 июня 1980 года. Растет хороший паренек, готовится к поступлению в лицей, а родители по-прежнему работают преподавательницей английского языка и реставратором по древнему искусству.

Я ничего не написала о том, как из-за нашего переезда в Сибирь сколько они приняли мытарств с квартирой, сколько мотались с одного жилья на другое — тут-то не по своей вине, а так было угодно хозяевам, пускавшим их на временное проживание. Не описала всех хождений по мукам, пока их включили в строительный кооператив и выделили в выстроенном доме трехкомнатную квартиру, но поскольку и эти их квартирные хождения были не последними, то в конце нашего семейного жизнеописания мне и этого, увы, не избежать…

Я не раз и не два, тогда, когда лежала в больнице после операции, и после, когда дежурила у деда-свекра своего в той же больнице, вспоминала тот разговор наш с Виктором Петровичем, когда приезжали в Быковку уже в последний раз (тогда об этом говорили еще без определенности), — разговор насчет переезда в Сибирь…

Витя снова и снова горячо говорил о том, как болезненно тоскует он по своей родине. И знаю, мол: когда буду жить там, скорее всего встречу то, к чему стремлюсь. Там еще трудней будет жить и работать. И тем не менее. И снова:

— Как ты-то думаешь по этому поводу? Почему молчишь? Почему я бьюсь, как в каменную стену, все эти годы? Ведь ты во всем, даже в самом малом, даже в жертву многим для себя, идешь мне навстречу, но как только вопрос касается переезда — молчишь… как немая делаешься. Почему? А мне выбирать-то нечего: жить только или в Сибири, или в Перми.

И я сказала о том, о чем думала постоянно, всякий раз, когда ждала его возвращения из Сибири, тревожилась, страдала — и на то были основания, повод давал сам, и не единожды…

Устала от больного ожидания, вдруг скажешь: «Как мне не хотелось уезжать из Сибири! Как мне не хотелось ехать сюда», что, мол, там мое сердце, там моя жизнь… Не скажу, что с удовольствием, но ждала и того, что ты скажешь: «Нас там ждут. Нас туда зовут…» — но никто нас туда не звал, никто нас там не ждал…

А ты, возвращаясь, всегда говорил: «Как хорошо дома! В Сибирь хорошо ездить в гости, а жить надо дома да в Быковке…» И я утешалась. А сейчас думаю только об одном: только бы Андрея дождаться, только бы помочь хоть чем-то, хоть как-то ему на первых порах, может, поступил бы в университет. И тогда — я устала… и тогда мне будет уж все равно — куда ехать, где жить… А поехать я, конечно, поеду, хоть куда, хоть из ссылки в ссылку… Ты — моя жизнь. Куда ж я без тебя? Хотя помнишь, как однажды ты спросил, чего бы мне подарить такое на мой день рождения? И я сказала без раздумья, с надеждой, даже больше — с просьбой:

— Витенька! Скажи мне, дай слово, что ли, что нынче ты от меня никуда не денешься: не уедешь, не умрешь, не дай Бог, я же вижу, я же чувствую, как болят твои раны, как болит от перенапряжения в работе твоя контуженная головушка, — что не ударишь жестким и легким своим решением: «Ну и оставайся лавка с товаром…» Однажды я этого не переживу, а мне так хочется пожить, и я, как та поэтесса, «я пока любуюсь белым светом, я пока не верю, что умру…» Я так люблю тебя, так мне хочется наговориться с тобою вволю, но не о том, о чем говорим мы с тобой сегодня, хотя этот разговор — неизбежный и очень нужный, и от него все равно нам никуда не уйти…

В Сибири мне будет плохо, я знаю, даже очень плохо, и буду я там в полной беззащитности, только запрусь в душе, и все… Мне захочется кому-то высказать свою боль и тревогу, нестерпимо захочется, а я смолчу, а завтра скажу себе: «Молодец, Маня, что никому ничего не сказала! Пойдут только лишние пересуды, а помочь, изменить что-либо, понять — никто все равно не сможет… да и все равно, родственники твои все и всегда будут на твоей стороне. И разлуки наши будут длинней, и одна я буду дни и ночи. Если ты будешь работать — я одна, если не будешь работать, то будешь у родни, или они у нас, а это значит, опять только выпивки, только выпивки… И у меня уже не хватит сил оградить тебя от этого, да ты и сам не захочешь портить с ними отношения, на время уходить от внутреннего, тяжелого сожаления — подтверждения своим предположениям, что не найдешь в Сибири того, к чему и куда стремился… И, конечно же, уж никогда не скажешь: „Маня, поедем в Свердловск… или Москву, или еще куда…“ А я ведь этим всегда безмерно дорожила, и чем дальше — дорожу сильней, прямо до сердечной тоски… И то, что Пермь на перепутье и бывает много приятных встреч, интересных разговоров, будь то в