Сломанный Свет - Нина Море

Открытка ко дню рождения с воздушным шариком и глупой совой. Сама рисовала...

И, наконец, маленькое, вырезанное сердечко на тонком картоне. На нем — аккуратные акварельные штрихи. И надпись:

"Ты есть. Значит, мне не страшно."

Он провёл пальцем по краю.

— Да чтоб тебя, Ева... — он понимал, что это были самые настоящие подарки. Ни один человек в жизни так не вкладывался в него... Не вещами. Сердцем.

Кирилл усмехнулся, но в этой усмешке была боль. Он оперся лбом о холодное оконное стекло. Глядел, как мир снаружи бежит, гудит, брызжет.

«Господи! Я хотел, чтобы она исцелилась. Чтобы встала на ноги. Чтобы не зависела от меня. Да я до сих пор хочу этого. И при этом... мне страшно, что когда она исцелится — больше не будет любить меня. А я... я не готов. Не готов, что этот свет уйдёт совсем».

Он зажмурился. Сердце билось глухо, будто кто-то стучал изнутри.

«Почему именно сейчас её образ лезет в голову? Почему именно сейчас вижу, как она где-то там, может быть, тоже смотрит в окно этого города, и думает обо мне?.. Или уже нет?»

Кирилл стиснул кулаки. Сдержанно. Резко.

Глубоко внутри он ощущал себя всё ещё тем мальчишкой, которого когда-то выбрали спасителем. А он... не знал, как себя вести, когда быть просто

рядом

оказалось сложнее, чем быть героем.

Он долго стоял у окна, пока лоб не начал неметь от холодного стекла. Наконец, оттолкнулся, тяжело выдохнул и шагнул к кровати. Снял футболку, откинул ее на стул. Не включая света, просто упал на спину, раскинув руки, глядя в потолок, которого почти не видно в полутьме.

Комната казалась чужой. Он чувствовал, как напряжение тянет в плечах, как будто он нес на себе кого-то, кто давно должен был уйти. Он потер лицо обеими руками, ладонями надавливая на глаза — будто хотел стереть из себя мысли.

Но они не исчезали. Напротив, теперь они становились образами.

Вот Ева — в мягком полусвете, в белой широкой футболке оверсайз, сидит на подоконнике, босая, с кружкой чая в руках. Волосы распущены, чуть влажные, как после душа, струятся по плечам. Она смотрит на него неуверенно, почти испуганно, но губы при этом прикушены — невольно. И он знает этот взгляд. В нём не только доверие. Там — желание. Осторожное, будто она сама боится того, что чувствует.

Кирилл прикрыл глаза. Мысленно перенёсся туда, где всё иначе. Где нет прошлого, нет боли, только этот момент. Она тянется к нему — медленно, как будто сомневается, имеет ли право. Тонкие пальцы касаются его щеки, и в этом жесте больше интимности, чем в сотне слов.

Он вспоминает, как однажды она стояла слишком близко. Её дыхание щекотало ему шею, и он чувствовал запах ванили и чего-то почти детского — как горячее молоко с мёдом. Она тогда отвела глаза, но он видел, как дрогнули её ресницы. Как загорались щёки. Она не играла. Никогда. Всё, что было между ними, было настоящим. Даже её желание.

В его мыслях она рядом. Вся такая теплая, хрупкая, живая. В коротком домашнем платье, что облегает талию, но спадает с плеча. Он не может вспомнить, видел ли её в таком на самом деле, или это уже рисует сознание. Но в этом образе не было пошлости. Только больная, притягательная близость.

«Вот ты и проникла в меня, да?.. Без стука. Без разрешения», — подумал он, глядя в темноту. Сердце билось глухо, медленно. Он провёл ладонью по груди, словно хотел унять что-то внутри.

«Мне не просто не хватает тебя, Ева. Мне... плохо без тебя. Но хуже от мысли, что я тебе во вред. Но, что если ты меня забудешь… и тебе станет легче. А мне — наоборот».

Он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Тьма не приносила покоя. В ней теперь была она. Вся. До последнего взгляда, до последнего акварельного мазка на тех глупых открытках. И, кажется, он сам больше не знал — отпускает ли её... или с каждым днём держит всё крепче.

* * *

«Я прогнал её, чтобы она могла дышать.

А теперь задыхаюсь сам.»

— Кирилл

Глаза 12. Становление

— Я узнал тебя на картине.

— А я — наконец-то узнала себя.

— Кирилл, Ева.

Ева привыкала к своему новому ритму жизни. В новом вузе она чувствовала себя в своей тарелке. Дизайн и искусство стали для неё чем-то родным и естественным. Когда она рисовала, мир вокруг исчезал, она погружалась в процесс, и её картины становились отражением её внутреннего состояния — лёгкие, свободные, как сама она теперь. В её картинах появлялись облака, горы, люди, но не те, что когда-то были её страхами и сомнениями. Нет, теперь её работы были о силе, о спокойствии и гармонии.

Ева постепенно входила в свой ритм — мягкий, но уверенный, как джазовая импровизация, в которой наконец-то стало слышно её собственный голос. Новый вуз оказался не просто другим — он был словно сценой, на которой она могла быть собой. Мир дизайна и искусства обнимал её с теплом, которого ей так не хватало раньше. Она ощущала, как с каждым наброском, каждым мазком кисти становится легче дышать. Это было как дыхание после долгого погружения — вдох, и ты живёшь.

В её рисунках теперь было что-то невесомое. Там были облака, что тают в рассвете, были горы, вздымающиеся к небу, были силуэты людей — уже не тех, кто причинял боль или вызывал сомнение, а тех, кто внутри неё самой. Спокойных. Уверенных. Настоящих.

Сегодня, когда Ева сидела в мастерской, протирая кисти, закончив очередную работу, к ней подошла одногруппница — Серафима, неунывающая и всегда с такой длинной густой косой, как у царевны Варвары-красы.

— Вау... — выдохнула Серафима, остановившись перед картиной. — Ты серьёзно? Это... это обалденно.

На холсте Евы — молодой человек стоял на вершине горы. Его спина была обнажена, тело расслаблено, как будто он только что сбросил с себя тяжесть мира. В его позе читалась безмятежность, в каждой линии — ощущение полёта.

— Ты его с кого-то рисовала? — Серафима обернулась к Еве, ее карие глаза искрились от восхищения. — Он... не знаю, он будто дышит. Он настоящий.

Ева медленно подошла к картине и встала рядом. В её глазах блеснул свет — не ностальгии, а понимания.

— Это мой друг, — сказала она с лёгкой, но уверенной улыбкой.

— Друг? — Сима прищурилась, закусив губу. — То есть... реальный человек?

— Возможно, — Ева хитро улыбнулась и