За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

завершил свое эпохальное выступление заверением в том, что «…фракция с.-р. будет принимать участие в работах, пока не увидит, что деятельность Революционного комитета будет грозить целости рядов самой демократии»{292}.

Как водится, заслушав доклад «о первых шагах Военно-революционного комитета»{293}, Петросовет подтвердил «…принятые для дела охраны завоеваний революции меры» и выразил надежду «на его дальнейшую энергичную деятельность»{294}. Совет констатировал, что «благодаря работе Военно-революционного комитета связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась»{295}, и выразил уверенность в том, что «дальнейшей работой в этом же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов»{296}. Петросовет поручил «своему Революционному комитету немедленно принять меры к охране безопасности граждан в Петрограде и решительными мерами прекратить все попытки погромных движений, грабежей и т. д.»{297}. И главное – Петросовет вменил «своим членам, располагающим необходимым временем»{298} (т. е. на практике – всем желающим), «предоставить себя в распоряжение Военно-революционного комитета для участия в его работе»{299}. Прекрасным дополнением к данному решению стало признание «неотложной задачей момента» организации «Петроградской рабочей гвардии», политическое руководство которой Петросовет оставлял за собой{300}.

Л. Д. Троцкий писал в «Моей жизни» о событиях последней предреволюционной недели, и в частности 24 октября: «На третьем этаже Смольного, в небольшой угловой комнате непрерывно заседал Комитет. Там сосредоточивались все сведения о передвижении войск, о настроении солдат и рабочих, об агитации в казармах, о замыслах погромщиков, о происках буржуазных политиков и иностранных посольств, о жизни Зимнего дворца, о совещаниях прежних советских партий. Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший вздор, некоторые давали серьезные и ценные указания. В течение последней недели я уже почти не покидал Смольного, ночевал, не раздеваясь, на кожаном диване, спал урывками, пробуждаемый курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и непрерывными телефонными звонками. Надвигалась решительная минута. Было ясно, что назад возврата нет»{301}.

И. Г. Дыков констатировал в монографии о ПВРК: «С особой силой Временное правительство обрушилось на комиссаров Военно-революционного комитета. Штабом Петроградского [военного] округа был отдан приказ о немедленном удалении их из частей гарнизона»{302}. Временное правительство дало указание петроградскому прокурору судебной палаты о возбуждении уголовного дела против руководителей ВРК и его комиссаров. На основании этого указания 24 октября прокурор поручил своему заместителю приступить к расследованию деятельности ВРК и привлечь их к уголовной ответственности за антиправительственную работу. Эсеро-меньшевистский, «соглашательский», ЦИК I созыва, поддерживавший Временное правительство, одобрил эти мероприятия и потребовал от А. Ф. Керенского немедленного ареста ПВРК{303}. Но с судебным преследованием членов и комиссаров ПВРК А. Ф. Керенский и прокуратура столичной судебной палаты явно опоздали.

Утром 24 октября в Смольном состоялось экстренное заседание ЦК большевиков, на котором был рассмотрен «Доклад Военно-революционного комитета». ЦК большевиков принял решение о начале восстания{304}. Л. Д. Троцкий предложил «…отпустить в распоряжение Военно-революционного комитета двух членов ЦК для налаживания связи с почтово-телеграфистами и железнодорожниками»{305}. На том же заседании двум большевикам – Л.Б Каменеву и Я. А. Берзину – было поручено «поручить переговоры с левыми с.-р.»{306}. Переговоры были проведены, однако накануне вооруженного восстания большинство «левых» эсеров (и прежде всего Б. Д. Камков и В. А. Карелин{307}) заняло нейтральную позицию, не одобряя ни «соглашательство» своих формальных товарищей по ПСР, ни подготовку большевиками антиправительственного переворота.

Б. Д. Камков позднее признал, что лишь «несколько дней, предшествовавших созыву Всероссийского съезда С[оветов] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов], внесли некоторое различие в методы агитации и пропаганды или, вернее, наметили различие в целях, которые ставили себе левые эсеры и большевики»{308}. Борис Давидович пояснил:

– …нам, левым эсерам, работавшим на заводах, фабриках и в казармах, было ясно, что большевистская партия мобилизует свои силы не только на тот случай, если Всероссийский съезд создаст однородную социалистическую власть и объявит власть Советов, чтобы поддержать эту власть и оказать сопротивление тем силам, которые постарались бы снести ее; нам стало ясно, что они готовят восстание, захват власти до Всероссийского съезда Советов. И в том вопросе мы с ними радикально разошлись. Мы указывали, что такой метод принудителен по отношению к Совету – метод захвата Петроградским гарнизоном при поддержке части рабочего класса, захват власти, которую нужно будет преподнести Сов[ету] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]. Этот метод казался нам опасным с одной стороны и нецелесообразным – с другой{309}.

Следствие переговоров Л. Б. Каменева и Я. А. Берзина с вождями левого крыла Партии эсеров было много лет спустя описано В. А. Антоновым-Овсеенко в книге «В революции». Владимир Александрович оставил зарисовку событий 24 октября 1917 г.{310}, по форме весьма напоминающую фельетон: «В разгар работы в [Военно-революционном] комитете появляется Камков (студенческого вида лидер левых эсеров) и еще кто-то:

– Мы вошли в ВРК не для восстания. Левые эсеры могут в нем оставаться, если не будет попыток создания односторонней власти над головой революционной демократии. Власть должна быть создана съездами Советов рабочих и крестьян!.. (Левых эсеров интересовало трудовое крестьянство. – С.В.)

Очень хорошо! Вполне согласны. Принимаем единодушно резолюцию, которую потом благонамеренные историософы (возможно, все-таки историографы? – С.В.) назовут “ненужным издевательством”: “Вопреки всякого рода толкам и слухам, Военно-революционный комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона от контрреволюционных и погромных посягательств…”

Камков удаляется победоносно. Лазимир (сам левый эсер!), угрюмо промолчавший в течение камковского инцидента, процеживает со сдержанной яростью:

– Вот они, наши лидеры! Уже разводят дипломатию! Оторвались!»{311}

Приведенное нами ранее признание Б. Д. Камкова не позволяет счесть весь рассказ В. А. Антонова-Овсеенко плодом воспаленного воображения известного большевистского «литератора». Процитированный фрагмент книги «В революции», во-первых, доказывает, что П. Е. Лазимир уже стал большевиком по своим убеждениям, оставаясь левым эсером лишь номинально скорее, а во-вторых, представляет собой дополнительное свидетельство колебаний Б. Д. Камкова и «еще кого-то» из лидеров левого течения ПСР, их по-человечески вполне понятных опасений окончательного разрыва со своей партией. В числе этих самых «еще кого-то» В. А. Антонов-Овсеенко, весьма вероятно, помянул В. А. Карелина, который позднее, 1 июля 1918 г., прямо заявил на III съезде ПЛСР: «Мы долго не разрывали с правыми с.-р. Это была ошибка. [Революционный] подъем в Октябре нас застал в незаконном соглашательстве»{312}.

Проводя в жизнь решение ЦК большевиков о начале вооруженного восстания, ПВРК отдал приказ своим комиссарам, полковым комитетам, Центральному комитету Балтийского флота и штабу Красной гвардии направлять боевые силы в его распоряжение{313}.

24 октября состоялось последнее заседание Временного Совета Российской Республики (Предпарламента), созданного Демократическим совещанием для ограничения власти