Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

в свое отечество, чтобы умереть от унижения и грусти. Екатерининские генералы при новом правительстве были до такой степени не на своих местах, что дарования их ни к чему не послужили. Один Суворов успел доказать, что вопреки всяким препятствиям он мог бороться со всякими врагами — турками, поляками или французами.

Здесь начало неудач русских войск. Корсаков[66] был разбит при Цюрихе 26 августа 1799 года. Это поражение, которым были обязаны неспособностям этого генерала, принудило Суворова к его знаменитому отступлению чрез непроходимые горы Швейцарии, — отступлению более трудному и более почетному, нежели его победы.

Генерал Герман[67], в свою очередь, был разбит и взят в плен в Голландии французами под предводительством Брюна. Здесь конец бедствиям войск Павла, умершего 23 (11–12) марта 1801 года[68].

Русские военные силы, чудесно увеличенные им и потом его преемником, достигли к концу царствования Александра почти до миллиона человек, что не помешало им, однако же, в 1805 году начать свое поприще потерею сражения под Аустерлицем[69], бывшею, после цюрихского, второй обидой, нанесенной славе победоносных русских войск.

В 1806 году фельдмаршал Каменский, назначенный Императором Александром для начальствования над армией против французов, был призван лишь за несколько дней до того, в который должно было последовать сражение, чтобы принять командование над войсками, организованными до такой степени на новый лад и до того противоположный всем его понятиям, которые он имел о них до того времени, что после тщетных усилий ознакомиться с новым положением дел в виду неприятеля, он потерял голову и внезапно покинул армию, чтобы удалиться в свое поместье.

Бенингсен[70], заменивший Каменского, был побиваем повсюду, не смотря на свои победоносные бюллетени. Наконец, сомнительное сражение при Эйлау, весьма решительное — под Фридландом и свидание в Тильзите — бывшее его последствием, прекратили эту войну[71], весьма бедственную для России. Малое число войск, употребленных Екатериной против турок, оказалось, благодаря энтузиазму, который она умела внушить воинам, превосходившим бесчисленные силы врагов. Русская армия была значительно увеличена на том же театре войны во время последних кампаний. Под начальством Каменского было свыше ста тысяч человек, вместо семнадцати и тридцати тысяч, с которыми Суворов и Румянцев постоянно побивали турок. Не смотря на это, за исключением сражения, выигранного Каменским-сыном[72], никто из генералов, командовавших в эту войну, начиная с Михельсона, Прозоровского[73], Багратиона, Каменского и Кутузова, не мог довести своих предприятий к доброму концу, и все осады были отражены. Не довольствуясь этими поражениями, которые они старались маскировать в своих лживых бюллетенях, генералы оказались еще того преступнее жестоким вероломством в своих действиях относительно мирных и слишком доверчивых жителей Болгарии, которых они льстивыми обещаниями уговорили покинуть свои хаты и перебраться в Молдавию и Валахию, где они были покинуты на жертву нищете в числе сорока тысяч. Я сам видел несколько остатков этих несчастных переселенцев в крайне бедственном положении в Бухаресте.

Во времена Императора Александра русский флот в Средиземном море вместо того, чтобы истребить турецкий, как то было при Чесме, дал одно только сражение без иного результата, кроме потери офицеров[74].

Морские и сухопутные походы в Корфу, в Неаполь, в Померанию, на остров Гогланд были безуспешны, тягостны и бесславны.

Русский флот, отплывший из Кронштадта, чтобы захватить шведский, отнюдь не выполнил возложенного на него поручения и до того перепугался появления двух английских кораблей, пришедших на помощь к шведским, что тотчас же обратился в бегство, и из десяти кораблей, в числе которых было два трехдечных[75] и множество фрегатов, два английские корабля, преследуя их (шведский флот остался позади), завладели одним семидесятичетырехпушечным, сожгли его и блокировали флот в рейде Балтийского порта, из которого он вышел лишь по отплытии осаждавших[76].

Боюсь говорить о последующих войнах, столь прославленных у нас, тем более что мне пришлось бы затронуть весьма щекотливый вопрос о высокопоставленных лицах, еще находящихся в живых; но я убежден, что люди, знающие историю, сами мысленно дополнят краткий обзор событий, доказывающих неспособность начальников или поражения, ими задуманные и устроенные.

Чему приписать эту перемену, если отчасти не коренному недостатку новой организации военных сил и в особенности отсутствию силы нравственной, которую Екатерина умела создать и поддерживать.

Затем об Императрице Екатерине говорят, будто бы она непременно желала овладеть Турцией. Можно ли серьезно делать ей подобный упрек? Не в самой ли натуре и не в правах ли государей, желающих заслужить титул великих, улучшать, обогащать, расширять их владения, если они находят к тому средства в их собственном гении? Карл Великий, невзирая на свое тайное судилище (Wehmgericht) и на избиение народа, им покоренного; Людовик XIV, не смотря на свои захваты и вопреки разорению Пфальца и отмене Нантского эдикта[77], — получили за свои победы титулы великих, которые доныне за ними сохранились. Екатерина сравнялась с ними, по крайней мере, в своих благодеяниях и не причиняла тех зол, в которых их обвиняют.

Допустим, однако же, что эта государыня желала перенести свою столицу с ледяных берегов Невы на привольные и восхитительные берега Босфора, заняв, таким образом, место на границах Европы, Азии и Африки, находя там же и море, которое она чрез Дарданеллы могла предоставить выгодам торговли и флота, созданного ею на этих берегах. Должна ли она была заслуживать упреки за подобные замыслы, — упреки тем более несправедливые, что ее благотворный гений и познания заставили бы ее извлечь всю пользу и выгоды, которые могли представить эти владения не только для счастья ее подданных, но и вообще всего рода человеческого. Выгоды, предусмотренные этим предположением, не осуществились — и что же вышло из этого? Прекраснейшая часть Европы осталась в руках варваров, доныне не умевших извлечь из нее никакой пользы.

Представим себе государя, одаренного умом высоким, обладающего образованием обширным, без узких взглядов и военной политики тех, которые не постигают ни иного величия, ни иной возможной славы, кроме добываемых оружием, приумножением завоеваний, распространением своих владений ради увеличения числа своих рабов какими бы то ни было путями и какой бы то ни было ценой. Подобный государь не стал бы полагать своего величия в обширности территории; его усилия стремились бы к установлению истинного могущества. Он желал бы достигнуть наибольшего, как мы уже говорили, развития нравственных сил в соразмерности материальным силам царства. К этим побудительным причинам прибавим положение географическое и политическое этого царства.

Если бы он обратил взоры свои на север, то увидел бы себя отнесенным на самую