Последний император. Книга 1 - Максим Черный

Он сел на кровати и привычным уже движением, которое ещё три дня назад казалось бы ему нелепым, одёрнул ночную рубашку с вензелями. Босые ноги коснулись прохладного мраморного пола. В дверь, словно по волшебству, уже просачивался камердинер, тот самый немолодой слуга с бакенбардами и выправкой отставного унтер-офицера, который, казалось, вообще не спал все эти дни, но неизменно оказывался в нужном месте ровно в ту секунду, когда в нём возникала нужда. Кирилл, помня вчерашний мучительный опыт с пуговицами и пряжками, на этот раз не пытался одеваться самостоятельно, а просто встал и молча позволил себя облачить. Камердинер работал быстро, сноровисто, без единого лишнего движения, и через несколько минут наследник престола, а ныне император Всероссийский, стоял перед зеркалом в том самом мундире, в котором ему предстояло провести первый полный день своего царствования.

Глядя на своё отражение, он вдруг вспомнил ту минуту в новосибирской квартире, когда, стоя у окна с бокалом виски, представлял себе этого самого молодого человека — Николая Александровича Романова, каким тот был в октябре 1894 года. Тогда это была абстрактная историческая фигура, почти персонаж из учебника. Теперь это был он сам. И странное дело: лицо в зеркале уже не казалось ему таким испуганным, как вчера. Глаза смотрели твёрже, черты заострились, и в самой посадке головы, в линии плеч появилось что-то такое, чего вчера ещё не было, то ли сознание власти, то ли просто уверенность человека, который пересёк точку невозврата и теперь знает, куда идти.

Первым делом, которое он наметил себе на это утро, был манифест. Не просто формальная бумага, не просто дань традиции, а первый публичный документ нового царствования, который должен был с самого начала задать тот тон, какой он собирался поддерживать все последующие десятилетия. Обычно манифесты о восшествии на престол писались по одному и тому же, веками отработанному шаблону: скорбь об усопшем, надежда на Божью помощь, обещание следовать заветам предков, несколько общих фраз о благе подданных и всё. Но Кирилла такой шаблон не устраивал. Ему нужен был документ, который, оставаясь в рамках традиции и этикета, одновременно дал бы ясный, недвусмысленный сигнал и чиновничеству, и дворянству, и армии, и деловым кругам, и зарубежным столицам о том, что новый государь не мальчик, не временщик, не фигура для регентского совета, а самодержец в полном, абсолютном смысле этого слова. Самодержец, который намерен действовать.

Он вызвал Воронцова-Дашкова сразу после завтрака, который в это утро состоял из чёрного чая и нескольких галет и был поглощён стоя, у окна, в перерыве между просмотром бумаг. Граф явился через десять минут, безупречно одетый, несмотря на то что, скорее всего, не спал всю ночь, с кожаной папкой в руках, в которой лежал проект манифеста, составленный, очевидно, в спешке, но с соблюдением всех формальностей. Кирилл пробежал текст глазами и отложил бумагу в сторону нечитанной. Это был именно тот шаблон, которого он опасался: благочестивый, обтекаемый, лишённый малейшего намёка на конкретику. Он годился для того, чтобы успокоить бабушек в провинциальных поместьях, но не для того, чтобы объявить стране и миру о начале новой эпохи.

— Граф, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без раздражения, но с той внутренней твёрдостью, которая не оставляла места для возражений, — этот текст я подписать не могу. Не потому, что он плох. Он составлен правильно. Но он не говорит ничего. А я хочу, чтобы Россия услышала меня в первый же день. Садитесь. Я продиктую вам то, что хочу видеть в манифесте. А вы облеките это в правильную форму.

Воронцов-Дашков, ожидавший, возможно, слезливого согласия или, в худшем случае, мелких поправок, на мгновение замер. Но выучка взяла своё. Он раскрыл блокнот и приготовил карандаш. И Кирилл, расхаживая по комнате, заговорил, медленно, тщательно подбирая слова, потому что каждое слово этого манифеста будет потом разбираться на цитаты, толковаться, переводиться на иностранные языки и анализироваться в посольствах великих держав.

Он говорил о том, что принимает престол не только как священный долг перед предками, но и как величайшую ответственность перед будущим. Он говорил о том, что скорбит о кончине государя Александра Александровича, которого назвал «Миротворцем и строителем», но что лучшей памятью усопшему станет продолжение его трудов по укреплению державы — трудов, которые должны быть умножены, а не просто продолжены. Он говорил о том, что Российская империя находится на пороге нового столетия и что это столетие потребует от неё сил, каких не требовали предыдущие. Он говорил о том, что намерен неукоснительно защищать законы и порядок, но вместе с тем ждёт от всех подданных, от министра до крестьянина, не слепого послушания, а разумного, деятельного участия в общем государственном строительстве. И, наконец, он вставил фразу, которую Воронцов-Дашков записал с особым, чуть дрогнувшим выражением лица, фразу о том, что «всякая мысль о каких-либо ограничениях самодержавной власти не может быть допущена, ибо целость и нераздельность верховной власти есть залог целости и нераздельности самой России».

Эта фраза была вставлена намеренно. Она была, по сути, выстрелом в лоб любому регентскому сценарию, любому совету, любому органу, который попытался бы узурпировать хоть часть власти. И она была сформулирована так, что возразить на неё не мог бы никто, не выставив себя врагом государственной целостности. Кирилл, диктуя её, с холодным удовлетворением подумал о том, как будут читать этот манифест Владимир Александрович, Черевин и те неизвестные петербургские корреспонденты, чью депешу ждали в доме графа Воронцова. Теперь, после манифеста, любая попытка создать регентство автоматически становилась государственной изменой, а не дискуссией о пользе коллективного руководства.

Воронцов-Дашков, закончив записывать, поднял на нового государя глаза, и в этом взгляде читалось нечто похожее на пробуждение давно забытого чувства. Казалось, старый царедворец, привыкший к рутине и церемониалу, вдруг ощутил, что перед ним не мальчик, а человек, который знает, чего хочет. Он не сказал ни слова сверх положенного, но по тому, как он склонил голову, принимая исправленный текст к исполнению, Кирилл понял: первый кирпич в фундамент собственной власти уложен правильно.

Манифест был готов к полудню. Его переписали каллиграфическим почерком в нескольких экземплярах, и первый из этих экземпляров Кирилл подписал той самой чужой, ещё не до конца привычной рукой, которая, однако, уже начинала казаться своей. Подпись вышла твёрдой, без завитушек и чернильных клякс. «Николай». Теперь это имя принадлежало ему окончательно, безраздельно, без права отказа.

Сразу после подписания манифеста курьеры поскакали в Ялту, а оттуда по телеграфным проводам весть о смене власти