Последний император. Книга 1 - Максим Черный

и о содержании манифеста полетела в Петербург, в Москву, в губернские правления, в военные округа, к командующим флотами и к наместникам окраин. И одновременно с этим началась подготовка к присяге. Эта процедура, в обычное время растягиваемая на недели, теперь, по настоянию нового императора, должна была быть проведена в самые сжатые сроки — не потому, что он куда-то спешил, а потому, что он слишком хорошо знал историю. Каждый день междуцарствия, каждый час, в который войска ещё не присягнули новому государю, был временем, в которое умы колеблются, а интриги плодятся. Присяга должна была состояться немедленно — в Ливадии, в Ялте, во всех частях Крыма, где стояли войска, а затем, волной, докатиться до столицы и дальше, до самых далёких гарнизонов, где служивые ещё и не слышали о том, что император сменился.

Церемония приведения к присяге тех частей, что находились в Ливадии, была назначена на два часа пополудни. Для этого выбрали площадку перед южным фасадом дворца, ту самую, откуда открывался вид на море, на тёмно-зелёные волны кипарисов и на ослепительное, залитое солнцем небо, которое в этот день, словно наперекор всему, было безоблачным и тихим. Выстроили караул. Собрали офицеров. Привели священника в полном облачении. Принесли Евангелие, крест, полковое знамя. И ровно в два часа человек, который ещё вчера был Кириллом Вороновым из Новосибирска, а сегодня был Николаем Александровичем Романовым, самодержцем Всероссийским, вышел к строю.

Он шёл один, без свиты, если не считать двух адъютантов, державшихся в отдалении. Шёл той самой спокойной, несуетливой походкой, которую уже начинали отмечать все, кому случалось видеть его в эти дни. Остановился перед строем. Обвёл глазами лица: молодые и старые, обветренные и бледные, с выправкой гвардейцев и с простоватой крестьянской костью армейских пехотинцев, и впервые в полной мере ощутил ту колоссальную, почти физическую силу, которая исходила от этих людей, вытянувшихся перед ним в ожидании его слов. Это была армия. Пока ещё та самая армия, которая через десять лет в известной ему истории окажется не готова к войне с Японией, а через двадцать сгорит в топке мировой бойни. Но сейчас, в этот момент, это была просто армия — живая, дышащая, готовая исполнять приказы. И от того, как он заговорит с ней сегодня, зависело, превратится ли она в его главную опору или останется той же неповоротливой, страдающей от внутреннего разложения машиной, какой была при его предшественниках.

Священник начал читать текст присяги. Слова, тяжёлые, древние, выкованные ещё в допетровскую эпоху и с тех пор почти не менявшиеся, плыли над строем, над дворцом, над всем этим замершим в безмолвии крымским полднем. Солдаты повторяли их за священником, сперва нестройно, потом всё увереннее, всё громче, и на словах о том, что они обязуются служить государю верой и правдой, не щадя живота своего, воздух дрогнул от многоголосого, единого звука, в котором уже не было отдельных людей, а была только безликая, но грозная масса, та самая, что ходила на турок, на поляков, на шведов, на французов и на всех, на кого приказывали идти предки нынешнего императора.

Когда присяга была прочитана и солдаты, осенив себя крестным знамением, замерли в ожидании, Кирилл сделал шаг вперёд. Он не готовил речи, во-первых, потому что не успел бы, во-вторых, потому что знал, что лучшие слова в такие минуты рождаются не из заготовок, а из того, что ты действительно чувствуешь. Он заговорил негромко, но в полной, абсолютной тишине южного полдня каждое его слово было слышно от первого до последнего ряда.

— Я благодарю вас, братцы, за вашу верность. Я знаю, что многие из вас служили моему отцу. Я знаю, что вы любили его, как любили и прежних государей. Теперь я ваш государь. И я обещаю вам: я буду служить России так же честно, как вы служите ей под знамёнами. Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я обещаю вам работу — трудную, но честную. И ещё я обещаю вам одно: я никогда не забуду, что сила России — не во дворцах, а здесь. В вас. В тех, кто стоит в строю. Помните это. И помните, что я ваш, а вы мои.

Последние слова он произнёс уже не тихо, а тем самым чуть повышенным голосом, который бывает у людей, привыкших отдавать команды. И ответом ему был единый, слаженный, вырвавшийся из сотен глоток крик «Ура!», тот самый русский боевой клич, который на протяжении столетий звучал на полях сражений от Полтавы до Плевны. Крик этот взлетел над Ливадией, отразился от гор, ушёл в море и, казалось, достиг тех далёких берегов, где сейчас, ещё ничего не зная, просыпалась в своих кабинетах столичная бюрократия, чтобы к вечеру получить экстренные депеши и начать лихорадочно гадать, что сулит им новый государь.

Кирилл, приняв рапорт от начальника караула, вернулся во дворец. Камердинер доложил, что граф Воронцов-Дашков ожидает в малой приёмной — привёз на подпись первые телеграммы и, кажется, хочет обсудить ещё что-то. Кирилл кивнул, прошёл в приёмную и, не садясь, не тратя времени на предисловия, подписал пачку бумаг, которые министр двора разложил перед ним на столике. Среди этих бумаг были телеграммы в столицу, распоряжения о траурных мероприятиях, предварительный график похоронной процессии и ещё несколько документов, содержание которых он уже обговорил с Воронцовым утром. Подписывая, он краем сознания отметил, что его рука, ещё вчера неловкая в обращении с пером и чернилами, сегодня работала гораздо увереннее, словно тело, получив утром приказ действовать, наконец признало в нём хозяина.

Когда с бумагами было покончено, он поднял глаза на Воронцова-Дашкова и, чуть помедлив, сказал:

— Граф, у меня к вам ещё одно дело. И оно, возможно, для вас будет неожиданным. Я хочу, чтобы вы немедленно отправили телеграмму Сергею Юльевичу Витте в Петербург. Я приглашаю его прибыть в Ливадию немедленно, не дожидаясь похоронной процессии. Я хочу видеть его здесь как можно скорее. Напишите, что государь желает обсудить с ним дела первой государственной важности. И добавьте, что я жду его не как министра, а как человека, в способностях которого я, памятуя отзывы покойного государя, имею все основания не сомневаться.

Воронцов-Дашков на мгновение замер. Он, как опытный царедворец, мгновенно понял значение этого вызова. Витте был министром финансов, человеком, с которым покойный император считался, но которого многие при дворе откровенно недолюбливали за резкость, за самоуверенность, за ту самую энергию, которая одновременно и восхищала, и пугала. Вызвать его немедленно, до коронации, до похорон, до того, как