Последний император. Книга 1 - Максим Черный

он и добивался, только в иной форме. С другой стороны, он только что потерял ту призрачную, но такую заманчивую возможность, которую они с Черевиным обсуждали в доме графа Воронцова минувшей ночью. И Кирилл, глядя на это борение, отчётливо понимал: дядя сейчас принимает решение, какую сторону принять. Если он откажется, значит, заговор живой, и тогда придётся принимать совсем другие меры. Если согласится, то значит, заговор умер, не родившись, и дядя предпочёл встать на сторону законной власти, пусть и скрепя сердце.

— Я сделаю это, Ваше Величество, — сказал наконец великий князь, и слова эти дались ему с видимым трудом. — Завтра в полдень гвардия присягнёт своему императору. Я буду стоять перед строем лично. И рапорт получите в тот же день.

Кирилл кивнул — не как племянник, а как император, принимающий доклад от подчинённого. И в этом коротком кивке, в этом сухом, деловом жесте, было больше реальной власти, чем во всех коронах и скипетрах, которые ему предстояло надеть через несколько месяцев.

Он повернулся к выходу. У дверей, словно изваяния, стояли Вельяминов и дежурные офицеры. Все они, судя по выражению лиц, уже знали, что произошло. Весть о кончине императора, вероятно, распространилась по дворцу с той скоростью, с какой распространяется только огонь в сухом лесу. При появлении нового государя все в коридоре, как один человек, — офицеры, врачи, священники, слуги — опустились на колени. Это произошло так быстро и так синхронно, что Кирилл на мгновение остановился, не зная, как реагировать. Он не был готов к этому, к этому внезапному, почти физически ощутимому переходу из одного состояния в другое, к этому морю коленопреклонённых людей, которые смотрели на него со смесью страха, надежды и того самого древнего, почти мистического трепета, который вызывают помазанники Божии.

Он заставил себя пройти сквозь этот строй молча, не опуская глаз. Он понимал, что от того, как он пройдёт эти первые шаги в роли императора, будет зависеть очень многое. Если он запнётся, если он растеряется, если он выдаст свою неуверенность — об этом будут говорить завтра, послезавтра, через неделю, и слухи эти, разрастаясь, как снежный ком, могут нанести его власти урон, сопоставимый с проигранной битвой. А битвы проигрывать он не собирался. Ни сейчас. Ни впредь.

Вернувшись в свою комнату — ту самую, в которой он проснулся сегодняшним утром ещё наследником, а вернулся уже императором, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя, как над морем, над тёмными силуэтами кипарисов, над всем этим древним, пропитанным историей Крымом догорает закат. Небо было багровым, почти кровавым, и это казалось каким-то странным, зловещим знамением, хотя он, человек рационального ума, не верил в знамения. Потом закат погас, и наступила та быстрая, южная, без сумерек, ночь, которая бывает только в этих широтах.

Он зажёг лампу, сел за стол и разложил перед собой лист бумаги. Это был тот самый лист, на котором сегодня утром он чертил свою схему сил и влияний. Теперь эта схема устарела. Теперь нужно было чертить новую, уже не политическую, а государственную. Список первоочередных указов, которые следовало подготовить в ближайшие дни. Список людей, которых следовало приблизить. Список проблем, которые следовало начать решать немедленно, не дожидаясь коронации. Потому что каждая отсрочка, каждое промедление, каждое «давайте подождём», произнесённое с благими намерениями, в итоге оборачивалось годами упущенных возможностей. Он знал это слишком хорошо. Теперь у него была власть, чтобы не ждать.

Он взял карандаш и начал писать. Строчки ложились на бумагу пока ещё по-французски, как писал настоящий Николай, но с каждым днём он всё больше осваивал русский письменный этого времени. Слова были сухие, деловые, без эмоций. План первоочередных действий на первые семь дней. Неделя, которая должна была стать фундаментом всего, что будет построено потом. Транссиб — ускорение строительства и изменение маршрута на более выгодный с точки зрения логистики. Армия — инспекция вооружений и начало точечной модернизации. Министерства — осторожная, но неотвратимая замена тех, кто привык саботировать любые перемены. Образование — создание комиссии по техническим училищам. И так далее, пункт за пунктом, строка за строкой.

Он писал до глубокой ночи, пока пламя лампы не начало коптить, а строчки не поплыли перед глазами. Тогда он отодвинул бумаги, встал и снова подошёл к окну. Там, внизу, под окнами Ливадийского дворца, горели редкие огни, то ли караулы, то ли окна служебных флигелей. Море, невидимое в темноте, дышало где-то внизу, и звук его был ровным, спокойным, вечным. Где-то в глубине дворца, в дворцовой церкви, должно быть, уже читали панихиду по усопшему императору. А в Петербурге, в Москве, в Варшаве, в Тифлисе ещё никто не знал, что страна проснулась в новую эпоху. Но завтра узнают. Завтра всё изменится.

Кирилл — нет, теперь уже Николай Александрович, император и самодержец Всероссийский, повернулся, подошёл к кровати и, не раздеваясь, лёг поверх покрывала. У него было, вероятно, часа три до рассвета, после чего начнётся первый полный день его царствования. Нужно было поспать. Но сон не шёл. В голове крутились цифры, планы, имена, и среди всего этого, как далёкий, но настойчивый шум, пульсировала одна и та же мысль: он сделал это. Он пересёк порог. Теперь назад пути не было. И, как ни странно, мысль эта была не пугающей, а успокаивающей. Потому что назад он и не собирался.

Глава 6

Первый день

Он уснул незадолго до рассвета, сам того не заметив. Сон был коротким, рваным, лишённым сновидений, скорее беспамятство, чем отдых, но даже эти два или три часа забытья оказались достаточными для того, чтобы молодой, непривычный к предельным нагрузкам организм восстановил какое-то подобие сил. Проснувшись, он несколько минут лежал неподвижно, глядя в белый потолок с лепниной, и сознание его, ещё не включившееся полностью, машинально фиксировало всё то, что окружало его в первые мгновения нового дня: далёкий шум моря, мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, запах нагретого солнцем камня и кипарисовой смолы, доносящийся из распахнутого настежь окна, и ту особенную, ни с чем не сравнимую тишину, которая стоит в домах, где только что умер человек, тишину густую, осязаемую, словно сам воздух ещё не оправился от присутствия смерти. А потом память вернулась, и вместе с ней вернулось всё: вчерашний день, коридоры, коленопреклонённые люди, последние слова отца, тяжесть нового титула, который он теперь носил не как актёр примеряет чужой костюм, а как человек, принявший груз и не имеющий права