Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем

В то же время возникает стремление оправдать в глазах общества некоторые особенности, которые прежде считались болезнями. В 1928 году в честь пятидесятилетия с момента научного открытия истерии редакция «Сюрреалистической революции» публикует в № 11 яркие фотографии женщин, больных истерией, под общим заголовком: «Страстные нравы 1878 года». Бретон и Арагон комментируют снимки:

Истерия – отчасти непреодолимое психическое состояние, характеризующееся разрушением взаимоотношений, сформированных вне системы бреда между индивидом и нравственным миром, к которому этот индивид фактически себя причисляет. Это психическое состояние основывается на потребности во взаимном обольщении, которая становится причиной поспешного признания чудес медицинской суггестии и контрсуггестии. Истерия не является патологией, и потому её можно считать во всех отношениях высшим способом самовыражения.

В «Непорочном зачатии» представлены тексты, которые Бретон и Элюар написали, примерив на себя различные психические расстройства.

Случалось, что знанием о диких и подавляемых человеческих страстях обладали и люди, гораздо менее увлечённые идеей восстановления искусства. Ярким тому примером был Мишель Лейрис и такие попутчики сюрреализма, как Жорж Батай и Морис Эн. Эн первым восторженно отозвался о свободном духе наставника из «Философии в будуаре» Де Сада, и именно он планомерно исследовал возможности и ограничения человека. Он больше, чем кто бы то ни было, понимал надежду сюрреализма на истинную целостность и на полную свободу. Многоголосной репризой давнего опроса на тему самоубийства вышла его статья «Взгляд на антропоклазический ад» в журнале «Минотавр» (№ 8, 1936), составленная в виде воображаемого разговора между Де Садом, Джеком Потрошителем, графом де Мезанжем и профессором Бруарделем. Собеседники обсуждают множественные изощрённые способы повреждения человеческого тела и удовольствие, получаемое от процесса постепенного и методичного расчленения человека. Фотографии, собранные судебным медиком Лакассанем для «Анналов общественной гигиены и судебной медицины», дополняли текст, который символизировал протест против превращения человека в предмет, противопоставляя общественной иерархической организации физическое уничтожение человека во имя страсти. В качестве отрицания постепенного овеществления Эн предлагает идею целостного человека, вселенную, где человечество парадоксальным образом возрождается в процессе собственного припадочного уничтожения, во взаимоотношениях между истязателем и жертвой. Из этого сознательного нигилизма – нигилизма великих душегубов – должна была возникнуть способность к преодолению всего негативного в старом мире.

Эта же нигилистическая концепция лежит в основе «Замечаний к психобиологической классификации сексуальной парестезии», в которых Эн пытается избавиться от этических и религиозных предрассудков, связанных с исследованием человека. Он прибегает к нейтральному термину «парастезия», дабы отстраниться от ложного противопоставления нормального аномальному и прийти к единству жизненного опыта через его многочисленные противоречия. Подобные исследования, среди коих также следует упомянуть «Психосексуальные признания и наблюдения», открыли новый путь, который избрал для себя Батай, однако большинство сюрреалистов от этих идей в скором времени отказались.

Надо сказать, что Дали понял, сколь провокационным было провозглашение эстетической ценности действий, неприемлемых с позиции пуританских законов. Потому в № 2 «Сюрреализма на службе революции» он воспевает безопасный и совершенно безобидный вид парестезии – эксгибиционизм:

В мае прошлого года, на линии метро Камброн-Гласьер мужчина лет тридцати, сидящий напротив очень привлекательной юной особы, так хитро развернул страницы журнала, который он якобы читал, что только эта девушка могла видеть его член в состоянии полной и восхитительной эрекции. Какой-то идиот догадался об акте эксгибиционизма, приведшем девушку в необычайно сильное и очаровательное смущение – хотя с её стороны не последовало ни малейшего возражения – и этого было достаточно для того, чтобы толпа избила и выгнала эксгибициониста. Мы обязаны во всеуслышание высказать возмущение и искреннее презрение к столь отвратительной реакции на один из самых бескорыстных и невинных поступков, которые только может совершить человек в нашу эпоху нравственного падения и разложения.

Как бы сочувственно ни звучало сие заявление, в заступничество за все виды парестезии это сочувствие не выльется. В лучшем случае оно скатится до чёрного юмора, а в худшем – превратится в коллекцию изображений, при помощи которых Дали, предвосхитив рекламу с сексуальным подтекстом, будет исследовать шокирующую силу зрительных образов, связанных с эрекцией, мастурбацией и дефекацией. В свою очередь идея кровосмешения вдохновит Элюара на дивные строки:

В углу проворный инцест

Кружи́т над невинностью в миленьком платьице.

И даже несмотря на то что коммерческое присвоение эстетики в общем-то не занимало сюрреалистов, отсутствие той целостности, которая вдохновляла Мориса Эна и даже Жоржа Батая, будет ощущаться столь сильно, что любой новый этический вызов (право на свободу любви, на инцест, на эксгибиционизм, на гомосексуальность и т. д.) так или иначе сведётся к роли стимула, восстанавливающего прежние порядки. Не зря ведь Андре Тирион шутя доказывал в «Великой заурядности», что инцест может стать цементом семейных отношений:

«Все наши беды оттого, что не чтим мы давних традиций», – многозначительно провозглашает наш друг Мошель, в то время как самая младшая из его дочерей, Сара, – ей едва исполнилось тринадцать лет – сосёт его обрезанный член. «Современная жизнь обесценила простые домашние радости, занятия спортом с каждым днём всё больше отдаляют детей от родителей, подвергая их тысячам соблазнов. (Да нет же, Сара! Сколько раз я тебе говорил: движение должно идти от головы, и языком работай смелее, не ленись.) Взять хотя бы чрезмерную свободу нравов, превратившуюся в распутство: как дурно стали выглядеть семейные пары на балах, на улицах, в парках; а это новшество – отдых под открытым небом, приводящий к непристойным беспорядочным связям – это же почти бродяжничество. Доводилось ли вам читать возмутительные заметки в женских еженедельных журналах? В них учат любовным интригам, в них оправдывают измены… Сара! Да что же это такое! Не спи, когда делом занята!»

Глава III. Преобразовывая мир

Революционная идеология

Провал дела Барреса и всех попыток наделить дадаизм общественным и политическим сознанием завершается присоединением к марксизму, точнее, к пересмотренному и исправленному ленинскому варианту марксизма, а также отступлением от двух принципов: отказом от дадаистских идей всецелого отрицания и отходом от коллективной поэзии, прежде представлявшей собой критическую теорию, которую необходимо применять на практике в процессе ликвидации всех условий, навязанных миру и повседневной жизни. Как уже говорилось выше, в самом факте основания группы сюрреалистов – учитывая творческую деятельность её членов – изначально заключалось это двойное отступление. Но отказ этот всегда был сопряжён с угрызениями совести, которые присутствовали на протяжении всей истории течения и проявлялись в непреодолимом чувстве разочарования. Как следствие, сюрреалисты стремились оправдаться