Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем

явно не видно самого пролетариата, и не зря Рене Домаль высмеивает так называемых партийных марксистов и всевозможные сообщества, говоря, что «из-за откровенного непонимания диалектики они невежественны гораздо больше, чем любой революционно настроенный рабочий, который эту диалектику хотя бы проживает».

Естественно, когда сюрреалисты решают, что смогут оказать влияние на массы через так называемую коммунистическую партию, они сразу же отказываются – даже и не видя всей абсурдности подобных иллюзий – от использования революционного языка и от разработки радикального понятийного аппарата. Меж тем сама идея создаваемой всеми коллективной поэзии – при условии, что её бы проанализировали и довели до конца – содержала в себе революционную теорию всеобщего самоуправления, этот «невидимый луч, который однажды позволил бы нам одержать победу над нашими противниками» (если цитировать слова Бретона о сюрреальном).

Как уже упоминалось выше, сюрреалистическая теория существовала в латентном и обрывочном виде, и её очень быстро поглотила идеология. Основу этой теории составляли яркие мгновения жизни и их исследование, любовь и связанные с ней общественные потрясения, анализ повседневности и её отклонений. Стадии критики большевизма эта теория никогда так и не достигла, даже несмотря на то, что Бретон позже незаметно пытается выправить сей удручающий сплав из авторов «Стихотворений» и «Что делать?»: «Сюрреализм – это обширное предприятие, нацеленное на воссоздание вселенной, которой Лотреамон и Ленин полностью себя посвятили».

Полемика, приведшая к столкновению между сюрреалистами и их давним другом Пьером Навиллем, никак не затронет расслоение между культурой и общественным строем. «Споры разума, – отмечает Навилль, – совершенно тщетны перед лицом этого единства социального положения (наёмного труда)».

Но несколькими страницами ранее он обозначает рамки собственного разума и этого высказывания, возвращаясь к дилемме, занимающей сюрреалистов с того самого момента, как им не удалось прийти ко взаимопониманию с дада:

Верят ли сюрреалисты в то, что возможно освободить дух ещё до устранения буржуазных условий материальной жизни, или они полагают, что революционный дух может возникнуть лишь благодаря свершившейся революции? («Революция и интеллектуалы», 1926)

Каждый останется при своём мнении, и критической оценки разделения не последует. Бретон будет считать, что фактическая революция должна происходить одновременно с революцией духа, Навилль – что фактическая революция должна предшествовать революции духа, а Арто – что революция духа обусловливает фактическую.

Вскоре начинает распространяться вирус сталинизма. Никто и слова не сказал, когда Жорж Садуль в декабре 1929 года в знак протеста против французской полиции напрямую заявил в «Сюрреалистической Революции»: «Пользуясь случаем, я хочу засвидетельствовать почтение перед ГПУ, перед этой революционной спецслужбой, действующей в интересах пролетариата и необходимой русской революции не меньше, чем Красная Армия». И когда Арагон провозгласит в «Красном фронте» своё знаменитое: «Да здравствует ГПУ, диалектическая фигура героизма», – только Ролан де Реневиль, сторонник «Большой Игры», отметит, что «книга заканчивается гимном ГПУ, но в этом гимне человеку проницательному слышится гимн полиции».

После разрыва со сталинизмом Бретон более решительно встаёт на сторону Троцкого. Вместе с ним и с Диего Риверой он пишет манифест «За свободное революционное искусство», но вскоре с изумлением замечает, что его соавтор не гнушается старой иезуитской заповедью: «цель оправдывает средства». Начиная с того мгновения Бретон призывает к «тщательному критическому рассмотрению некоторых аспектов теории Ленина и даже Маркса». Сам же он иллюстрировать этот призыв действиями не станет. После войны политическая позиция сюрреалистов выражается в редких, разрозненных выступлениях. Ознакомление с Фурье могло бы стать предлогом для комплексного преобразования сюрреализма, но Бретон видит в Фурье скорее мечтателя и поэта аналогий, чем теоретика радикально нового общества.

Разочаровавшись в СССР, последние преемники Пере и Бретона будут восторженно рукоплескать Кубе. С такой же зловещей чистосердечностью, с какой некогда писал Садуль, Жан Шюстер заметит:

Нет ничего более правомерного, чем революционное общество, которое строит социализм и которое, как в случае с Кубой, вынуждено требовать от своих членов увеличения производительности труда – труда, поровну распределённого между всеми и равноценно вознаграждённого. («Битвы за сюрреализм»)

Неформальная организация

Благодаря интернациональному настрою, а также за счёт кризиса, одинаково протекающего во всех индустриальных странах, сюрреализм распространяется повсеместно. По образцу французской группы создаются сюрреалистические объединения в Румынии, в Югославии, в Чехословакии, в Бельгии, в Италии, в Южной Америке, в Скандинавии, на Канарских островах, в Мексике, в Японии, на Гаити… Отношения между группами завязываются посредством прямых контактов. Французская группа задаёт тон, и в большинстве случаев роль эталона играет Андре Бретон. Принцип подбора кадров и формирования группы очевидно следует из замечания Бретона в «Потерянных шагах»: «Мы печатаемся для того, чтобы искать людей, и ни для чего более» – фраза весьма двусмысленная, особенно учитывая великодушие и в то же время властолюбие автора «Нади». Он, конечно же, блестящий мыслитель, но настроен гораздо менее радикально, чем Пере. В дружбу – как в мимолётную, так и в более постоянную – он вкладывает столько страсти, что отношения эти всегда заканчиваются или слепым доверием, или неистовой злобой. И несмотря на то что он любит навязывать свою точку зрения, а остальные готовы ей подчиняться, иерархия в группе выстроена весьма шатко. Более подробный анализ, несомненно, выявил бы значимость фигуры Бенжамена Пере, который мало того что не был правой рукой и преданным ближайшим помощником Бретона (хотя это глупое мнение весьма распространено), но и являлся самым независимым и анархистским элементом течения. Судя по всему, именно благодаря ему основная часть решений принималась демократическим – или почти демократическим – путём.

Находясь в центре, Бретон становится мишенью, и все те, кого он по доброте душевной считал друзьями, равно как и те, кто по доброте душевной поддерживал его как друга, не упускают случая посмеяться над его серьёзностью, над отсутствием чувства юмора, над ребяческими приступами гнева и над странной привычкой выбирать напитки за других людей. Деснос выступает, пожалуй, с самыми резкими обвинениями:

Андре Бретон ненавидит Эдюара и его стихи. Я сам видел, как Бретон швырял книги Элюара в огонь. Правда, приключилось это в тот день, когда автор «Любви, поэзии» отказался дать Бретону взаймы 10 000 франков, потребовав с него расписку. Почему же Бретон всё ещё считает его своим другом и почему продолжает хвалить его творчество? А потому что Поль Элюар, пусть он и называет себя коммунистом, на самом деле торгует земельными участками, и деньги, вырученные от продажи болота рабочим, идут на закупку картин и предметов африканского искусства, которые оба затем перепродают. Андре Бретон ненавидит Арагона и без конца говорит о нём гадости. Но отчего