Сквозь стужу - Алекс Войтенко

которого была сложена избушка, я находился, неподалеку от того места, где река Алдан текущая и востока на запад, сливается с Леной. И сейчас, передо мною лежала можно сказать прямая дорога на восток, по реке Алдан. Есть ли поблизости хоть какие-то селения, я честно говоря, совсем не знал, но по слухам, берега Алдана были довольно плотно заселены, разумеется по меркам Якутии, где одна деревня численностью под сотню человек, на пять сотен километров реки, считалась чуть ли не городом миллионником. Одним словом, я очень надеялся на то, что довольно скоро выйду к людям, а там как-нибудь соображу, как объяснить свое путешествие, и куда именно я направляюсь. Наконец, почувствовав себя готовым к следующему переходу, я вышел в дорогу.

Ночи стали длиннее, и с каждым закатом мороз вгрызается в кожу всё глубже, словно пытаясь вытянуть из меня остатки тепла. Тайга здесь не просто лес — это живой, равнодушный механизм, перемалывающий всё, что не успело спрятаться. Деревья стоят как часовые, застывшие в вечном карауле, и их скрип в тишине звучит как насмешка над моими попытками выжить и добраться до нужного мне места. Я научился спать урывками, свернувшись калачиком под корнями поваленной лиственницы, или у корней разлапистой ели, прижимая к груди карабин, как единственного верного друга. Его вес на плече, это единственное, что напоминает мне о том, что я еще человек, а не загнанный зверь. Патроны в кармане тулупчика, гремят при каждом шаге, и этот звук кажется мне громче выстрела, эхом отдаваясь в пустоте, где нет никого, кроме меня и ветра. Лена осталась позади, но впереди, бесконечное белое безмолвие. Я смотрю на северо-восток, туда, где небо сливается с горизонтом в мутной дымке, и чувствую, как страх постепенно сменяется странным, почти болезненным спокойствием. Раньше я боялся погони, боялся окрика часового, боялся самой мысли о том, что меня вернут обратно. Теперь я боюсь только одного, что у меня не хватит сил дойти.

Еда тает быстрее, чем я рассчитывал. У меня есть оружие, но увы нет никаких навыков выслеживания зверя. Разумеется, если таковой окажется у меня на глазах, я его подстрею, уверен, что не промахнусь, но пока такого случая не представилось. Консервы — это роскошь, которую я растягиваю на дни, обманывая желудок горячей водой и почти пустой похлебкой. Ноги гудят, валенки давно пропитались влагой и превратились в ледяные колодки, но я не останавливаюсь. Каждый шаг — это вызов. Каждый километр, пройденный мною — это победа над тем, кем я был в лагере. Там я был номером, строчкой в отчете начальника, который сейчас, возможно, пьет чай в теплом кабинете в канцелярии, и давно забыл о моем существовании, даже не подозревая, что его наган и карабин, взятый у преследовавших меня охотников, теперь вершат мою судьбу.

Иногда мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Не люди, люди не выживут в этой глуши без подготовки, скорее сама тайга. Я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что она живое существо, и что она следит за мной желтыми глазами волков, притаившихся в чаще, испытывает меня на прочность, проверяя, когда я сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я буду идти, пока не увижу лед Берингова пролива. А если суждено остаться здесь, в этом ледяном склепе, то пусть это будет мой выбор, а не приговор лагерного суда. Я иду к Уэлену, и пока в стволе есть патрон, а в сердце ярость, я буду свободным. Даже если эта свобода. будет стоить мне жизни.

Мороз сегодня особенный, злой. Он не просто кусает — он пытается просочиться сквозь слои тулупа, добраться до костей, выстудить саму волю к жизни. Воздух стал таким плотным и колючим, что каждый вдох отзывается в легких сухим кашлем, а иней на ресницах превращается в крошечные ледяные иглы. Я иду, почти не чувствуя ступней, ориентируясь лишь на тусклое, бледное пятно солнца, которое едва пробивается сквозь низкие, свинцовые тучи.

К вечеру лес в очередной раз, начал редеть, уступая место бесконечной, плоской как стол тундре. Здесь ветер разгулялся не на шутку. Он сбивает с ног, швыряет в лицо горсти ледяной крошки, завывая в стволе карабина, словно пытаясь вырвать его из моих онемевших рук. Я нашел укрытие в расщелине между двумя огромными валунами, присыпанными снегом. Это не дом, это даже не ночлег — это просто расщелина среди камней, где можно на пару часов спрятаться от ледяного дыхания севера. Скинув с себя рюкзак, добрался до какого-то низкорослого куста, оказавшегося карликовой березой, или чем-то похожим на нее. Срубил это недодерево под самый корень, и притащил к своему временному убежищу.

Места оказалось столько, что я смог позволить себе вжимаясь спиной в ледяной камень, усесться на свой рюкзак и развести перед собою костерок, отгораживаясь его пламенем, от завывающего снаружи ветра. Пламя лижет сухие промерзшие ветки карликовой березы, и этот свет — единственное, что отделяет меня от первобытной тьмы, навалившейся на мир. Установив на камни у костерка свой котелок, бросаю в него пригоршни снега, собираемого вокруг себя, и глядя на огонь, вспоминаю лицо начальника лагеря. Его холеное, сытое лицо, его уверенный голос. Интересно, что он чувствует сейчас, вернувшись в пустой кабинет? Ярость? Растерянность? Или, может, он даже не заметил пропажи, списав всё на, как говорилось в мою бытность работы в кооперативе, «усушку» и «утряску». Для него я был лишь цифрой, а теперь призрак, идущий по его земле, вооруженный его же оружием. Эта мысль греет лучше любого костра.

Набрав достаточно воды, бросил в кружку щепоть чая, который еще сохранился в моих припасах, и прикрыв кружку каким-то камнем, установил поближе к костру, чтобы чай быстрее настоялся. Из рюкзака вынул недоеденную банку с тушенкой, выгреб из нее содержимое, а затем налил в нее немного воды, тщательно разболтал, собирая оставшийся на стенках жир, и вылил обратно в котелок. В мешочке оставалось еще немного пшена, и я не рассчитав, высыпал все в котелок, вначале обругав себя, а после попытался успокоить тем, что, рано или поздно это все-равно, должно было произойти. Почему в этом случае не сейчас? Похлебка а скорее жидкая каша, получилась жирной и наваристой. Я осторожно черпал ее ложкой, затем прикрывая снизу ладонью подносил ко рту, и осторожно выбирал содержимое губами. Если попадалась крупа, или кусочки мяса, долго жевал, стараясь почувствовать и запомнить этот вкус. Потом осторожно глотал свое варево, и тянулся за следующей ложкой.

Ночью пришел холод,