Сквозь стужу - Алекс Войтенко

Неожиданно карабин замолчал, а затвор остался в открытом положение, обозначая закончившиеся патроны. Я достал из кармана новую обойму, поднес ее к лицу, дунул освобождая ее от возможных крошек и тут же дослал патрон в патронник. Звери почувствовали задержку, и пара из них приблизилась довольно близко, но к этому времени, я уже был готов, поднимая карабин к плечу, и производя, очередной выстрел. И очередной волк, упал на землю забившись в конвульсиях.

Остальные не выдержали. Инстинкт самосохранения, подавленный было голодом, взял верх. Я видел, как тени метнулись прочь, растворяясь в черноте тайги так же бесшумно, как и появились. Через несколько секунд тишина вернулась, но теперь она была другой — тяжелой, пропитанной запахом пороха и крови. Я не опускал карабин еще долго. Сидел, вжавшись в расщелину, вслушиваясь в каждый шорох, пока мышцы не начали сводить судороги от напряжения. Только когда небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая долгий и холодный якутский рассвет, я позволил себе выдохнуть.

Казалось, прошло совсем немного времени, а на деле вышло, что я не спал практически всю ночь, находясь в напряжении от нападения, и произошедшего боя. Хотя, какой там бой, застрелил всего несколько особей, а остальные разбежались, почувствовав запах смерти. Я вновь раздул костер подбросив в него пару полешек, и с удивлением обнаружил подле себя с десяток гильз, выброшенных из моей винтовки, и планку обоймы, используемую для перезарядки карабина.

Руки мелко дрожали. Я отложил СКС, собрал и посчитал количество гильз. По всему выходило, что я выпустил из винтовки как минимум двенадцать пуль, хотя в памяти почему-то прочно засели только первые выстрелы. Последнее меня очень удивило. Неужели я стал до того неумелым, что мне пришлось расстрелять больше обоймы патронов, чтобы справиться с несколькими волками. Убедившись, что карабин заряжен, поднялся на ноги, и вышел из расселины, в которой провел последнюю ночь. Увиденное до того поразило меня, что я просто не знал, как объяснить произошедшее. В десятке метрах от моего стойбища, в разных позах валялось по меньшей мере с десяток волков, и хотя стая судя по следам насчитывала куда больше особей, было заметно, что она все же ушла, решив не связываться со слишком агрессивной добычей.

Я подошел к туше вожака. Огромный зверь. В его остекленевших глазах все еще отражалось холодное небо. Я не чувствовал триумфа, только глухую, выматывающую усталость. В этой тайге не было победителей, были только те, кто дожил до следующего дня. Закинув карабин за спину, вернулся в расщелине, поднял с земли свой рюкзак, скатал, спальный мешок, привязывая его к рюкзаку, поднял с костра стоящую на нем кружку со вчерашним чаем, уже достаточно разогревшуюся за то время, пока я осматривал поле боя, и несколькими глотками осушил ее, чувствуя, как волна тепла прошлась по моему организму, явно поднимая его тонус, после такой беспокойной ночи.

Адреналин, бушевавший во мне во время ночной схватки, испарился, оставив после себя сосущую пустоту в желудке. Я собирался уже отправиться дальше, как вспомнил о волках. В нормальной жизни мысль о том, чтобы есть волчатину, вызвала бы у меня приступ тошноты, но здесь, в якутской глуши, мораль была роскошью, которую я не мог себе позволить. Хотя, если подумать, когда-то в юности меня угощали национальным корейским блюдом — кадя, приготовленным из собаки. Правда, о том, что это мясо еще час назад облаяло меня во дворе, благоразумно не предупредили, и я вполне спокойно съел предложенное. Да и после, когда по факту принадлежность была объявлена, воспринял это достаточно спокойно, хотя и высказался хозяину о том, что надо бы предупреждать заранее. Но в общем, никакого отторжения это не вызвало тогда, надеюсь не вызовет и сейчас. Тем более, что выбора у меня, фактически не было. Или я съем мясо волка, или же уже завтра буду мучиться от голода.

Вновь сбросив с себя рюкзак, и подошел к туше вожака. Он лежал там же, застывший в нелепой позе. Я достал нож, верный, с потертой рукоятью и принялся за работу. Руки мерзли, пальцы почти не слушались, но я заставлял их двигаться. Мне нужно было мясо, мне нужна была шкура — любая дополнительная защита от мороза, который с каждой ночью становился всё злее. За ночь, туша вожака успела основательно проморозиться, поэтому для ее разделки пришлось применять все что у меня было. И нож, и кинжал, и топор. В итоге шкура, хоть и оказалась основательно подпорчена, но до мяса, я все же добрался. Разделав тушу, я наскоро перекусил сырым, ледяным мясом, запивая его снегом. Вкус был отвратительным, металлическим, но я чувствовал, как в тело возвращается тепло. Разделав тушу на части, закинул куски мяса в имеющийся у меня солдатский вещмешок, закинул его на левое плечо и снова двинулся на северо-восток.

Очередной день начался с того, что небо окончательно потеряло свой цвет, превратившись в тяжелое, свинцовое полотно, которое, казалось, давило на верхушки деревьев. Мороз усилился. Теперь он не просто кусал — он вгрызался в кожу, проникая сквозь слои одежды, словно иглами прошивая суставы. Дыхание превращалось в иней на воротнике, а ресницы слипались от замерзающего пара. Я шел, опустив голову, ориентируясь по едва заметному уклону местности. Мои ноги стали тяжелыми, как чугунные болванки, каждый шаг требовал осознанного волевого усилия. Мышцы ныли от постоянного напряжения, а в голове, на грани сознания, начали возникать странные образы: теплый свет лампы, запах свежего хлеба, чьи-то голоса, которые тут же растворялись в свисте ветра. Я знал этот симптом — это был первый признак того, что холод начинает побеждать.

К полудню я наткнулся на старую охотничью тропу. Она была почти полностью заметена, но интуиция, обостренная до предела, подсказывала: здесь когда-то проходили люди. Я пошел по ней, надеясь, что она выведет меня к какому-нибудь зимовью или хотя бы к более пологому спуску в долину. Но, то что я обнаружил, никак не могло оказаться здесь, вдали от людей. Впереди, среди редких, искривленных морозом лиственниц, показалось нечто чужеродное. подойдя почти вплотную, определил остов старого военного самолета, лежащего на брюхе, и на первый взгляд абсолютно целого. Как он здесь оказался было не слишком понятно.

Сам самолет сейчас был больше похож на смерзшуюся ледяную сосульку, промерзшую насквозь, и покрытую изморозью. Я обошел его вокруг, и только потом заметил, в кабине пилота имеется боковая дверца.