Сквозь стужу - Алекс Войтенко

То есть доступ внутрь осуществлялся не сдвиганием фонаря, а именно открытием боковой двери. В сознании сразу же возникли воспоминания о том, что во время войны из Русской Америки, поставлялись в Советский Союз самолеты. Хотя в этой истории тоже это происходило, правда здесь они начинали свой путь в Фэрбанксе на севере штата Аляска. А лежащий передо мною самолет, ничто иное как истребитель «Аэрокобра». Я тут же снял свой рюкзак положив его наземь, поднялся на крыло, после некоторых усилий смог как-то открыть дверцу ведущую в кабину пилота.

Там я обнаружил и самого летчика, уронившего голову себе на грудь, и спящего вечным сном. Что произошло с ним во время полета, из-за чего он вдруг оказался на земле, было непонятно, но в груди вдруг взыграло чувство долга, и я решил, что просто обязан похоронить этого человека, отдав ему последние почести, за тот подвиг, который он совершил. С огромным трудом мне удалось извлечь из кабины смерзшееся тело пилота, и перенести его на землю. За долгие годы нахождения в ледяной якутской тундре, тело этого человека, застыло в той позе, в которой находилось в кабине, и никак не желало ее менять. поняв, что любая попытка это изменить, просто переломает тело героя, решил, оставить его в этой позе. В конце концов, это не настолько важно, главное отдать должное герою. В конце концов у некоторых народов считается, что покойник должен быть похоронен сидя. Усадив мужчину возле корпуса самолета, я чуть в стороне от него, разжег костер, стараясь прогреть землю, а затем долго долбил ее найденной среди инструментов самолета, небольшой монтировкой.

Работа, за которую я взялся, воистину была адской, но как бы то ни было, я чувствовал, что делаю правильное дело и не отступался. Вначале грел землю костром, затем раздалбливал ее железякой, а после выгребал куском дюралевой обшивки, оторванной от хвоста самолета. Очень помогло то, что в баках «Аэрокобры» еще нашлось достаточно много топлива, которое позволило быстро разжигать костер, и поддерживать его горение. Я провозился с могилой около двух дней, выдалбливая ее с утра до позднего вечера. В итоге, мне удалось выкопать достаточно глубокую яму, куда я со всеми предосторожностями опустил погибшего пилота, и прикрыв его листами разорванной обшивки, чтобы не добралось зверье, закидал землею, а в получившийся холмик воткнул перо пропеллера, нацарапав на нем ножом: «Пилот. Имя неизвестно».

Может где-то в одежде и были какие-то документы, но все было настолько смерзшимся, что извлечь их не было никакой возможности, а расковыривать все это кинжалом, я посчитал святотатством. Поэтому нацарапал то, что смог. Вначале хотелось написать что-то пафосное, но подумав решил, что это лишнее. Все равно никто этого не прочтет. Да и выцарапывать ножом покрытую несколькими слоями лака промерзшую древесину пропеллера, то еще удовольствие. Что мог, я сделал, а остальное пусть останется на совести тех, у кого будет больше возможностей чем у меня. Карты у меня не было, как не было и возможности как-то отметить точку, где был найден этот самолет, поэтому единственное, что я мог, так это запомнить номер отмеченный белой краской на хвостовом оперении.

После того, как пилот был похоронен решил осмотреть кабину самолета и грузовой отсек. В своей прошлой жизни я принимал какое-то участие в отправке похожих самолетов в СССР, и подумал, что наверняка, смогу найти, что-то полезное и для себя. Погибший пилот думаю не обидится на меня, за это. Здесь нашлась армейская фляжка американского производства, емкостью 0,95 литра, вставленная в кружку-котелок и специальный брезентовый чехол с креплением для ношения на ремне, наполовину заполненная замерзшей водой. Это мне еще повезло. Будь воды больше, фляга оказалась бы уже негодной. И к своему удивлению, обнаружил в кабине самолета так называемый «Ration D» — неприкосновенный запас состоящий из трех спрессованных плиток, состоящих из шоколада, сахара, овсяной муки и сухого молока. Каждая из плиток весила сто граммов, и на упаковке, помимо состава было указано что все три плитки несут в себе 1800 килокалорий пищевой ценности, что составляет минимальный суточный рацион питания.

Сейчас, в моих глазах. Это выглядело скорее насмешкой. Отправлять пилота более чем на тысячу километров давая ему с собой суточный рацион, выглядело по меньшей мере издевательством. В последний момент, под ковшом сидения пилона заметил какой-то блеск, и обнаружил там четыре двухфунтовые банки говяжьей тушёнки, и две такие же банки маринованного тунца. Это похоже были уже собственные запасы пилота. Насколько я помнил, прибывающим на территорию США советским летчикам, выплачивали некоторое денежное содержание, и чаще всего, ими приобретались именно продукты питания, вроде-как гостинец, родным и близким. Правда делалось это очень осторожно, комиссары, сопровождающие пилотов, бдительно рассматривали их поведение, и всячески пресекали подобные покупки, мотивируя это тем, что летчики своими действиями дискредитируют руководство Советского Союза, обвиняя его в недостатке еды.

Но так или иначе, перегонщики все-таки умудрялись обойти бдительность комиссаров, и перевозили в союз некоторые вещи. Сейчас, найденное резко подняло мое настроение. Как ни крути, а больше трех килограммов тушеной говядины, и почти килограмм рыбы, давали немалую надежду на выживание. Не осталась безо внимания и аптечке, обнаруженная в кабине. Правда в ней имелся всего один жгут в виде резиновой трубки около тридцати сантиметров длиной, йод, в небольшом стеклянном пузырьке, сохранившийся только из-за того, что был настоян на спирту, две стерильных упаковки бинтов, запечатанных в бумагу, и какие-то бумажные пакетики с порошком, со стершейся или скорее поплывшей надписью, назначение которых разобрать было невозможно. Но даже без них, имеющиеся средства, подняли настроение. Будет хотя бы чем обеззаразить возможную рану, и перебинтовать ее.

Больше в кабине, ничего полезного не нашлось, а вот грузовой отсек, порадовал меня гораздо больше. Здесь обнаружились новенькие пилотские унты американского производства — кожаные юфтевые сапоги с меховыми голенищами из овечьей шкуры. За время моего перехода взятые во время стычки валенки, сейчас выглядели скорее, как ледышки, насквозь пропитавшиеся влагой, насквозь промерзшие, и практически не дававшие тепла. И я использовал их только потому, что альтернативы им не было. Те сапоги, что я оставлял, развалились уже на второй день, да и получал я их далеко не новыми. И сейчас, находка унтов стала для меня настоящим счастьем. И то, что они оказались на два размера больше, только прибавило радости. Намотав на ноги двойные портянки, вбил в унты свои усталые ноги, и сразу же почувствовал, как тепло разливается по моим конечностям.

Из инструментов, находящихся там, я взял с