Сквозь стужу - Алекс Войтенко

что музыка это первое, о чем мечтает якутский оленевод. Ну и тут же в Оймяконе появился музыкальный класс при местной начальной школе. Но дело в том, что местные народы признают только Хомус — язычковый инструмент, который закладывают в рот и с помощью своей глотки издают разные звуки, и Бубен. Все остальные инструменты, им просто неинтересны. В итоге, после того, как пианино никому не нужным, простояло там два года, я по просьбе жены выкупил его и перевез сюда. Правда, пришлось еще тратиться на настройку. А единственный настройщик, до которого я смог дотянуться живет в Якутске. Одним словом, пришлось везти его самолетом сюда, а после доставлять обратно. Зато в доме есть пианино, на котором иногда по настроению играет жена.

— Можно мне попробовать?

Попросил я, вот что-то очень захотелось прикоснуться к клавишам инструмента. В прошлой жизни в нашем доме стоял хороший рояль, на котором, довольно часто мы музицировали вместе с женой в четыре руки. Правда это было так давно, что я кажется даже начал забывать, как это звучит.

— Ну попробуй, — несколько скептически произнес Николай Васильевич, наверное, думая, что кроме собачьего вальса, или чижика, может наиграть выпускник детского дома.

Открыв крышку, я некоторое время сидел возле клавиш, размышляя о том, чтобы такого мне хотелось сыграть. Потом, я как будто исчез из этого мира, в моем сознании возник образ моей жены, моих детей, и мои руки сами опустились на клавиши, и в доме зазвучала вечная музыка. Пьеса-багатель «К Элизе» Людвига Ван Бетховена. Пальцы сами по себе бегали по клавишам пианино, а я, закрыв глаза, покачивался в такт мелодии находясь в это время невероятно далеко отсюда. В другом мире, рядом со своей семьей. В какой-то момент, мне показалось, что Ольга, моя супруга, услышала эти звуки и обернулась в мою сторону разыскивая взглядом меня, и пытаясь что-то сказать. Я увидел ее руки, ее привычку поправлять прядь волос за ухо, так отчетливо, что захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Передо мною проходили образы моих родных, а сам я будто касался их своими руками, чувствовал их дыхание и их взгляды, через эту вечную мелодию. Они смотрели на меня, и в их глазах не было никакого упрека, только та бесконечная любовь, которая осталась в моей прошлой жизни.

Пьеса подошла к концу, и вместе с нею, растворились в небытие, образы моих любимых. Некоторое время я еще сидел с закрытыми глазами в тишине зала, и когда открыл их, увидел стоящую в дверном проеме Марию Федоровну, жену Николая Васильевича, по щекам которой текли слезы. У меня, тут же потребовали сыграть что-то еще, но я пока еще не отошел от исполненной пьесы, и отговорился тем, что это единственное, что я знаю. Мне конечно не поверили, но настаивать не стали. Хотя я заметил, что отношение ко мне сильно изменилось, и далеко не в худшую сторону.

После этого случая, я еще пару раз присаживался к фортепиано, и исполнял то, что всплывало в моей памяти. Чаще всего это происходило в присутствии Марии Федоровны. Однажды, даже не задумавшись о возможных последствиях этого, хотя, куда уж дальше, если пришлый беглец, бывший приютский сирота профессионально исполняет произведения, о которых наверняка не догадываются в том заведении, где по легенде я провел свое детство. И поэтому, когда под собственный аккомпанемент я спел песню: «Et si tu n’existais pas»,(«Если б не было табя») которую через двадцать лет споет Джо Дассен, вопросов оказалось куда больше, чем я мог дать ответов на них. А самое главное, я чувствовал, что Мария Федоровна прекрасно понимала тот французский, на котором я пою.

Я прожил в Хара-Тумул целую неделю. Пришел в себя после долгого пути, наконец нормально выспался, не вздрагивая после каждого шороха и не шаря рукой в поисках своего карабина, подтягивая его к себе от случайного звука, услышанного во сне. Наконец привел себя в порядок, отпарившись в бане гостеприимного хозяина, и смыв с себя всю застарелую грязь, полученную в бесконечном путешествии по якутской тайге. Вместе в Николаем Васильевичем, на его служебном мотоцикле, съездили в соседний поселок Оймякон, где я посетил местный магазин, и сумел кое-что прикупить из одежды. К моему удивлению здесь оказался очень неплохой выбор. Хотя, вспоминая свою прошлую жизнь, становилось понятна причина такого изобилия. Людям живущим здесь просто не интересны, эти добротные костюмы из натуральной шерсти, демисезонные пальто или лакированные туфли. Зачем нужны вещи, в которых некуда идти? Помню при общем дефиците в магазинах столицы Узбекистана, мы с отцом всегда ездили в районные городишки, и в тамошних универмагах, покупали все необходимые вещи, без очередей, переплат, и скандалов. Свои первые джинсы «Милтонс» которые на вещевом рынке доходили до восьмидесяти рублей за пару, в магазинчике районного центра Ханабада, отец купил мне за четырнадцать рублей. Даже в конце восьмидесятых, когда вдруг возник дефицит табачных изделий, в магазинах области, был такой огромный выбор, что диву давался. И то, что нельзя было купить возле дома, везли уже оттуда. Вот и здесь была примерно та же история, вещи распределялись планово, по валу, без учета потребностей местных жителей, и в итоге могли годами висеть на балансе магазина, из-за невостребованности. Зато в отчетах, ерасовалась красивая отметка о том, что готовой продукцией снабжают самые дальние села Якутии и Дальнего Востока.

Между тем время не стояло на месте, и в один из дней, у меня с Николаем Васильевичем, состоялся серьезный разговор.

— Что ты собираешься делать дальше?

То, что я и так задержался здесь, дольше чем следовало, было понятно, и, наверное, единственное, что меня удерживало на месте, так это гостеприимство моего хозяина и его супруги. Я несколько раз пытался распрощаться и отправиться дальше, но меня всегда, под тем или иным предлогом останавливали, и предлагали немного отложить мое путешествие, указывая в качестве причины, или портившуюся погоду, или не самое лучшее время, для выхода на тропу. Одним словом, я пока жил в Хара-Тумул, ожидая непонятно чего, и похоже наконец дождался. За время моего здесь пребывания, доверия к моему хозяину только прибавилось, тем более что однажды, я нечаянно коснувшись его руки проник в его чувства, и понял, что в нем нет ненависти по отношении ко мне. Я не обнаружил там и любви, да и откуда ей там взяться, но ненависти, и желания как-то навредить мне, там тоже не наблюдалось. Поэтому, когда мой визави задал мне