Сквозь стужу - Алекс Войтенко

как та сова. Я возвращался с копей, когда заметил на льду залива что-то темное. Благо скорость грузовика, пришлось сбросить до минимума, и потому удалось рассмотреть то, что мне попалось на глаза. Вначале не поверил своим глазам. Какой нормальный человек попрется через залив пешком, да еще и перед началом снегопада. Движение здесь, хоть и не самое интенсивное, но поймать попутку проще простого. Не принято здесь отказывать. Все-таки север. Оказалось, что все-таки кое-кто нашелся отчаянный. Остановив машину, выскочил на лед, и сразу же чуть не окоченел, после тепла кабины. Мороз такой, что дыхание в горле замерзает, а плевок, долетает до земли смерзшейся сосулькой. Оказалось, какой-то младший лейтенант пограничник, о чем говорили погоны. Молодой, парень похоже недавно здесь появился, и еще как следует не зхаматерел, вот и поперся чез залив пешком, где поскользнулся под порывом ветра, подвернул ногу идти уже не мог, а метель уже начала заметать следы. Или, отстал от своих или заблудился. С трудом подняв закутанное в полушубок тело замерзающего парня, кое-как затолкал его в кабину, а тот уже совсем покрылся инеем, и похоже смирился со своим положением.

Устроив его на соседнем сидении, растер ему руки, сел за руль и отправился в городскую больницу, на другом конце города. Пришлось устроить скандал, и заставить местную врачиху принять пострадавшего. Та уперлась, в то, что здесь гражданское учреждение, а военного нужно везти в медсанчасть войсковой части при поселке Шахтерский, а не сюда. И боюсь так и пришлось бы делать, когда в скандал вмешалась какая-то медсестра, обложившая врачиху с головы до ног отборным матом. И объяснившая той, что здесь ей, не там. Одним словом, солдатика у меня приняли перенесли в палату, я оставил свои данные и отправился выгружать уголь.

На базе меня уже ждали. Начальник автоколонны — мужик суровый, с лицом, изъеденным ветрами, — орал так, что стекла дрожали.

— Ты где шлялся, мать твою⁈ График сорван, котельная на ладан дышит, город без тепла останется! Уволю к чертовой матери, под суд отдам за саботаж!

Я молчал. Что мне было сказать? Что я человека из ледяного плена вытащил? В то время лишние разговоры были не в чести, да и не привык я оправдываться. Стоял, слушал, как он меня поносит, и только думал: «Лишь бы парень тот выжил. А премия, да шут с ней. Как говорится не жили хорошо и нечего начинать». Выслушав все проклятия и претензии, загнал грузовик в гараж, и с упавшим настроением отправился домой. Подумывая о том, что завтра придется искать другую работу. Уж очень зол был начальник, казалось прибьет на месте. Чем я ему не угодил не понимаю. Ну опоздал немного. Опять же как минимум недельный запас угля, на котельной есть всегда, и мое опоздание ни на что не влияет. Тем более, что и рейс на сегодня был последний. Хотя, если учитывать, что именно он отвечает за транспорт, и последним уходит из гаража, было похоже на то, что я своим опозданием сорвал ему кое-какие планы на вечер. Опять же не по своей воле, но…

На следующее утро меня вызвали в контору. Думал — всё, расчет. Захожу, а там, кроме начальника, еще двое военных сидят. Начальник мой, увидев меня, осекся. Посмотрел на военных, потом на меня — и как-то сразу сдулся, даже плечи опустил. Оказалось, парень тот, которого я отвез в местную больницу, сын какого-то большого начальника из штаба округа. Военные пожали мне руку, поблагодарили за спасение пацана, а чуть позже, перед всей колонной, вручили грамоту от войсковой части, за спасение жизни военнослужащего.

Мой начальник присутствующий при этом, вначале мыкался, что-то бурчал, потом улучив момент, подошел ко мне наедине извинился и попросил не держать зла на него. Мол только нашел себе женщину по душе, назначил свидание, и опоздал из-за моей задержки. Вот и сорвался с катушек. В общем поговорили и разошлись если и не друзьями, из-за разницы в положении, но хорошие отношения сохранили. Вышел на улицу, глянул на свой газон и впервые за долгое время почувствовал, что земля под ногами стала тверже. В тот день я понял: здесь, на краю света, жизнь человека все-таки чего-то стоит. Даже если этот человек — я сам.

С той грамотой в кармане я чувствовал себя странно. Бумага была плотная, с гербом, но для меня она значила больше, чем просто похвала. Это был мой первый легальный документ, подтверждающий, что я не тень, не беглец, а человек, приносящий пользу. В Анадыре, где каждый второй был либо ссыльным, либо бывшим зэка, либо вольнонаемным, приехавшим за длинным рублем, такая «индульгенция» давала право дышать чуть свободнее. Я же продолжал крутить баранку своего ГАЗ-92, вгрызаясь в ледяные колеи. Зима на Чукотке не прощала ошибок. Но теперь, когда я ехал по пустынному заливу, я уже не чувствовал того липкого страха, что преследовал меня с момента побега из лагеря. Раньше я ждал, что из-за любого сугроба выйдет патруль, что кто-то окликнет по имени, которое я давно забыл. Теперь же я знал: если я остановлюсь, чтобы помочь, мир не рухнет. Наоборот — он станет чуточку человечнее и добрее.

Однажды вечером, когда пурга завывала так, что казалось, будто сам дьявол скребется в стены барака, ко мне подсел старик-механик, дядя Паша. Он молча протянул мне кружку крепкого, как деготь, чая.

— Хорошее дело ты сделал, сынок, — сказал он, глядя в мутное окно, за которым бесновалась метель. — Здесь, на краю земли, люди как уголь в твоем кузове: либо горят, либо в пыль превращаются. Ты вот загорелся. Только смотри, не сгори дотла.

Я кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. В тот момент я понял, что Анадырь — это не просто ссылка в ожидании чего-то большего, и не просто работа, чтобы занять чем-то свободное время. Это место, где прошлое, каким бы черным оно ни было, постепенно заносится снегом. И это приносило мне, какое-то чувство удовлетворения. Я был здесь нужен, и сейчас это было главным для меня.

Весна пришла в Анадырь неожиданно, как будто кто-то разом сорвал с земли тяжелый ледяной панцирь. Залив начал «играть» — лед трещал, стонал, словно живое существо, ворочающееся во сне. Для шофера это было самое опасное время: дорога, которая еще вчера казалась надежной, сегодня могла в одночасье превратиться в ловушку. Я продолжал возить уголь, но теперь, глядя на черные проталины, я вспоминал не только тот