Сквозь стужу - Алекс Войтенко

— В смысле протух? — Удивленно переспросил я.

— Ты сбежал за неделю до своего законного освобождения. Так что возрадуйся. В Якутске поймали банду, которая обносила местные квартиры, и кто-то из них проговорился за ту, что повесили на тебя. Одним словом, судя по присланной рассылке, тебя оправдали, и должны были освободить решением суда, как незаконно осужденного. Но ты сам себя освободил, несколько раньше. Это с одной стороны конечно плохо, могут наказать, но скорее забудут, ты и так сверх меры свое получил.

— Не освободили бы.

— Почему ты так решил.

— Перед побегом мне попалось на глаза мое дело, лежащее в кабинете майора Громова. Там я значился, как отравившийся техническим спиртом с открытой датой смерти. Так что ушел я вовремя.

— Глупость какая. Не может быть такого.

— Доказательств у меня в общем-то нет, но предположения имеются.

— И какие же?

— Такой «приговор» присутствовал не только у меня, у всей обслуги, которая занималась хозяйственными работами в лагере. Кто-то, судя по записи в деле, был убит при попытке бегства, другой упал со строительных лесов и сломал шею, повар обварился кипятком из упавшей кастрюли. А предположение, заключается в том, что все мы, слишком много знали, причем того, что не следовало. У меня, как выяснилось, хороший почерк, я делал наглядную агитацию, делал выписки из уставов караульной службы, копировал приказы, а все это проходит под грифами «для служебного пользования» или «секретно». Другие работники, тоже я думаю достаточно часто слышали не касающиеся их разговоры. Да и не думаю, что деятельность лагерного начальства была кристально честной. Поэтому гораздо проще было бы обрубить концы, к окончанию срока, чем выпускать нас на волю. Кто-то, где-то проговорится об этом, виновато будет начальство. Оно им надо?

— Весело. — Произнес мужчина. — Мог бы прихватить с собой папочку, раз такое дело.

— А, я и прихватил. Вот только сжег, при первом удобном случае. Как вы думаете, какая реакция должна быть у милиционера, найди он в моем багаже пакую папку?

— Да, уж… — Задумчиво произнес мужчина.

— Вот и я о том же.

— А как же ты смог добраться-то да этих документов. Что-то я сомневаюсь, что начальник лагеря держал их в общем архиве.

— Он их держал в собственном несгораемом шкафу. А я, так уж вышло, имею некоторые представления о работе замков. Вот и залез к нему в сейф, перед уходом. Впрочем, там справился бы любой. Основной замок вышел из строя, а вместо него врезали обычный межкомнатный, почти контрольный. Там и никаких навыков не требовалось для вскрытия. А я благодаря этому сделал запас продуктов в дорогу.

— Что-то ты разошелся. Как минимум еще на один срок наболтал.

— Кроме вас здесь никого нет, а просто так сдаваться, я не собираюсь.

— Успокойся, не нужен ты мне. Я кстати и сам из ссыльнопоселенцев.

— И что, ссыльных сейчас берут в милицию? — усмехнулся я.

— А кого еще брать? Во всем поселке до недавнего срока было трое грамотных. Я, жена и сын, царствие ему небесное. — Мужчина осмотрелся по сторонам, как бы разыскивая икону, затем сплюнул и перекрестился.

— Соболезную. — произнес я.

— Медведь шатун задрал, в том году. Что теперь сделаешь, только-только до восемнадцати и дожил.

Мужчина тяжело вздохнул и продолжил.

— Хотя нет, еще председатель колхоза, может читать по слогам, и поставить закорючку в документе. Остальным все это просто не нужно. А в отделе требуют отчета. Пусть там всего две строки, говорящие о том, что никаких происшествий не случилось, но попробуй вовремя не отправь! Вот и назначают любого лишь бы был грамотный.

— А я слышал, что с безграмотностью еще до войны покончили.

— Так оно и есть. Проблема в том, что документооборот ведется на русском языке, а школа в Оймяконе только якутская. Разумеется, там преподают и русский язык, но попробуй кого заставь писать на нем. Все сразу напрочь буквы забывают. Честно говоря, это просто никому не нужно. За один сезон в оленьем стаде, якут зарабатывает столько, сколько я получаю года за два на своей должности. Вот и вся причина.

Ночевал я сегодня в доме мужика. В отдельной комнате, с отдельным входом. Может мужчина опасался меня в какой-то степени, и был бы прав, все-таки своим меня назвать нельзя, и кто его знает, что у меня на уме. Но причина была названа немного другая. Вообще-то от меня заметно попахивало, все же помыться в походе мне удалось всего однажды, а топить баню сегодня, было уже поздновато. Вот и поселили меня отдельно от хозяев, пообещав, что уже завтра, я смогу привести себя в порядок, а дальше будет видно, что делать. Поел я тоже от души. Разве что, хозяин поинтересовался долго ли я голодаю. В ответ я показал ему банку тунца, извлеченную из рюкзака. И увидев, как загорелись его глаза, передал ее ему.

— Откуда такая прелесть? — тут же спросил он.

Ну я и рассказал, о найденном истребителе, о том, что похоронил пилота, а консервы лежали в его самолете. То есть по дате выпуска им уже далеко за десять лет, но по местной погоде, они еще столько же без вреда пролежат. Николай Васильевич, тут же спросил, смогу ли я показать место на карте.

— Вряд ли, — ответил я. — Была бы у меня хоть какая-то карта, я бы отметил то место, а так, я честно говоря и на поселок-то вышел совершенно случайно. Единственно что я могу уверенно указать, так это номер «234692» указанный на хвосте Аэрокобры.

— Ну хоть что-то. — Согласился со мною мужчина.

Уже на следующий день, после того, как я привел себя в порядок, меня пригласили в столу в доме Николая Васильевича, и каким же было мое удивление, когда я увидел в доме, самое настоящее пианино.

— Откуда такая роскошь?

(Хомус)

Удивленно воскликнул я. Оказалось, что лет пять назад, кто-то из представителей местной власти, решил, что музыкальные школы в крупных якутских селах, будут как нельзя к месту. Нет, чтобы построить там больницу, библиотеку, детский сад или что-то еще, решили,