Мой безжалостный куратор. Академия Крайгис - Алиса Князева

Я не имею права показывать слабость. Ну подумаешь полуголые парни, которые даже не пытаются прикрыться.

Соберись, Кайлис! Ты собиралась в лекари! Это… просто тела. Логично, что здесь они будут… хорошо развитые…

Проклятье, кого я обманываю. Если бы боевики использовали ЭТО в качестве рекламы, уверена, многие из нас бежали бы вчера бодрее.

Пять минут — и я вылетаю обратно в коридор, на ходу вытираясь.

В комнате переодеваюсь, путаясь в непривычных застёжках. Форма сидит мешком, рукава длинноваты, штаны широки в поясе. Приходится подтягивать ремнём так, что дышать больно. Ботинки жмут, но это лучше, чем убитые вчера ботинки.

Выбегаю во двор.

Плац залит серым предрассветным светом. Группа уже построена. Человек тридцать. Все в одинаковой форме, с одинаково хмурыми и злыми лицами. Стоят ровными рядами, глядя прямо перед собой.

Я влетаю в строй, занимая первое попавшееся свободное место. И сразу вслед за этим — БАМ.

Часы. Пять утра.

Я перевожу дыхание и только тогда поднимаю глаза.

Перед строем стоит он.

Сегодня Алрой Вентарис выглядит иначе. Чёрная форма, почти как наша, но усиленная на груди и животе плотными вставками. Военный вариант. На нём это сидит идеально — подчёркивает широкие плечи, узкую талию, длинные ноги. На фоне нашей серой мешковатости он кажется существом из другого мира. Опасным. Совершенным. Недосягаемым.

В голову лезут непристойные мысли в духе, не пользуются ли и кураторы общими душевыми, но я старательно гоню эти фантазии. Вот такой травмы мне точно лучше избегать!

Вентарис смотрит на нас. Скользит взглядом по рядам. И когда его глаза доходят до меня, останавливаются.

Я чувствую, как под этим взглядом внутри всё сжимается. Я опоздала? Последняя. Сейчас будет крик?

Вместо этого он вздыхает. Разочарованно. Тяжело. Будто я испортила ему всё удовольствие.

— Жаль, что ты успела, Морн, — произносит он. Громко, чтобы слышали все. — Я уже собирался накинуть группе лишние пять километров за опоздание. Но, видимо, придётся отложить это развлечение.

Вокруг меня воздух становится плотным. Десятки взглядов впиваются в меня. Я физически чувствую их — злые, недовольные, обвиняющие.

Что опять? Я же успела! Я прибежала ровно в пять! Он только угрожает, а из меня уже делают виновницу!

Но рта открыть не смею. Потому что знаю: любое слово будет использовано против меня. Наверняка ждёт повода, чтобы влепить нам наказание, но он его не получит.

Я молчу. Стою, глядя прямо перед собой, и стараюсь не обращать внимания.

Алрой, кажется, удовлетворён моим молчанием и переводит взгляд на строй.

Краем глаза замечаю Шакса. Он стоит во втором ряду, чуть левее. На ногу не опирается. Держится ровно, будто и не было вчера никакой травмы.

Как?

Лекари. Конечно. Здесь, на базе, должны быть лучшие. Военные маги, работающие на грани возможного. Если кто и способен поставить на ноги бойца за одну ночь, то только они. У Шакса, сына советника, наверняка были привилегии даже здесь.

Я отворачиваюсь. Пусть. Это не моё дело. Я помогла, он здесь, как и хотел — мы квиты.

— За мной! — голос Алроя режет воздух. Он разворачивается и бежит к воротам.

Рядом со мной раздаётся тихий, обречённый стон.

— О предки, только не это... опять в этот проклятый лес!

Лойт. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он смотрит на удаляющуюся фигуру принца с выражением абсолютного ужаса.

Я не отвечаю. Просто сжимаю зубы и делаю первый шаг, синхронно с остальным строем.

Глава 16

Глава 16

Лес встречает нас тишиной и сыростью. Ноги увязают в мокрой земле. Лёгкие горят. Вчерашняя боль возвращается с каждым шагом, но я не позволяю себе замедлиться.

Ветки хлещут по лицу. Кто-то сзади ругается сквозь зубы. Кто-то всхлипывает от усталости.

Наконец, Алрой останавливается у развилки тропинок. Он даже не запыхался. Только прочёсывает пальцами растрепавшиеся от ветра волосы и оборачивается к нам, красным, мокрым и едва живым.

— Восемь километров по лесу вокруг базы. Два подъёма, один спуск. Тропа отсыпана белым камнем, так что заблудиться сложно. Бегите и получайте удовольствие.

Я смотрю на тропу, уходящую вверх, и чувствую, что у нас с принцем очень разное представление об удовольствии. А ещё я не представляю, как мы, находясь на вершине горы, ещё можем куда-то подниматься. Это возможно? Или это какая-то природная аномалия?

Но принц снова переходит на бег, выбирая дорожку, отсыпанную мелким белым камнем, и нам ничего не остаётся, кроме как рвануть за ним.

На удивление, ноги не скользят, шаг ровный. Но подъёмы... о, предки, они действительно нарушают законы здравого смысла. Они появляются из ниоткуда, будто специально спроектированные каким-то садистом. Бежишь вроде по ровному — и вдруг нос кверху, ноги вгрызаются в гравий, лёгкие разрываются. И так по кругу.

Восемь километров. Я считаю каждый шаг, вдох и секунду, приближающую нас к финишу.

Когда мы влетаем обратно во двор, я готова целовать землю. В прямом смысле. Но вместо этого просто складываюсь пополам, упираясь руками в колени, и пытаюсь не выплюнуть лёгкие.

Алрой стоит в центре плаца. Ждёт, пока последние из нас найдут в себе силы разогнуться после этого испытания.

Я бы прямо сейчас отправила нас отдыхать до самого вечера, но чую, такого счастья нам не предоставят.

Когда у нас получается более-менее сымитировать строй, он начинает говорить.

— Этот круг должен стать вашей ежедневной рутиной. В любую погоду. В любое время года, — он обводит взглядом наши умирающие лица. — У меня и других кураторов есть дела поважнее, чем нянчиться с вами, так что это — ваша личная зона ответственности.

Тишина наполнена робкой надеждой на спасение. Неужели…

— Следить за вами никто не будет. Можете хоть всю дорогу пешком идти, хоть на четвереньках ползти. Мне плевать. Но через полгода — нормативы. Если не сдадите, — он делает паузу. — Вам конец. Там, куда вас отправят после отчисления. Да, не надейтесь вернуться к мамочке под юбку. На боевом вы либо учитесь как полагается, либо учитесь в условиях, где ошибка стоит жизни. Отправитесь в самое пекло, поверьте на слово.

Вот за какие проступки я оказалась здесь?

Внутри леденеет. Я смотрю на принца и понимаю: он не шутит. Добравшись, мы перестали быть людьми или учениками. Мы ресурс. Те, кто выживет, станет оружием. Те, кто сломается, станет пушечным мясом где-то на границе.

— А