Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

брать, Матвѣй Сотниковъ, бывшій эсеръ, а затѣмъ «анархистъ», состоявшій раньше въ шайкѣ Савицкаго, командовалъ на Колчаковскомъ фронтѣ партизанскимъ отрядомъ.

Спустя нѣкоторое время, уже послѣ разрыва съ большевиками, я въ одномъ ресторанѣ разговорился съ нѣкимъ Д., высланнымъ, кажется, теперь въ Россію.

— Вы знаете кто я? — спросилъ онъ меня.

— Нѣтъ.

— А я васъ знаю, — и онъ назвалъ мою фамилію.

— Откуда?

— Я по Екатеринодару васъ помню, мы сосѣди по квартирамъ.

— Что вы дѣлаете?

— Я — провокаторъ. Работалъ раньше въ Варнѣ въ большевицкомъ контролѣ: доносилъ о безобразіяхъ нашей совѣтской миссіи въ Москву, объ ихъ кутежахъ и взяточничествѣ.

— А сейчасъ?

— Сейчасъ я безъ дѣла и жду ареста.

Своей циничной откровенностью онъ произвелъ на меня дурное впечатлѣніе.

— Послушайте, — спросилъ я его, — каковы ваши убѣжденія?

— Никакихъ… Я просто авантюристъ. Мнѣ безразлично, гдѣ и у кого работать… Такова моя натура.

— Скверная.

— Для меня хороша.

— Вы пьете?

— Нѣтъ.

— Кокаинъ?

— Тоже нѣтъ.

— Тогда еще одинъ вопросъ: извѣстно ли вамъ, что вашъ родъ занятій гнусенъ и опасенъ?

— Извѣстно, но я безъ опасности скучаю. Въ свое время меня узнаютъ. У меня много интересныхъ свѣдѣній. Одинъ подвалъ на Оборищѣ чего стоитъ!

— Это въ «Земледѣльческомъ Союзѣ?»

— Да, а вы откуда знаете объ этомъ подвалѣ? — спохватился онъ.

— Я въ этомъ помѣщеніи жилъ и ничего о подвалѣ не знаю.

— О, тамъ много тайнъ, которыя я въ свое время разоблачу.

— Дѣлайте это сейчасъ.

— Теперь мнѣ не выгодно… Я долженъ быть арестованъ, какъ большевикъ, побывать у нихъ, а затѣмъ все сдѣлаю.

Я вышелъ изъ ресторана, и онъ провожалъ меня дальше по улицѣ.

— Да, Россія сошла съ ума, а со мной рядомъ идетъ осколокъ ея сумасшествія! — думалъ я.

Бесѣда наша дальше не клеилась, и мы разошлись.

…………………………………………………………………………………………………………………………………

Въ числѣ «шпаны» обрѣтался и нѣкій Волковъ, другъ Бѣлашова, служившій одно время корректоромъ въ «Новой России», и «Шурка» — мичманъ Губергрицъ, и мичманъ Ч., и «Женька матросъ».

По этимъ кличкамъ они и значились у большевиковъ. Не правда ли, какъ это все напоминаетъ старый Хитровъ рынокъ, Вяземскую лавру и ея аборигеновъ!

А вѣдь вся эта шпана состояла въ свитѣ, въ качествѣ тѣлохранителей, сначала у Чайкина, а затѣмъ у Корешкова и товарища Фиркина.

Я самъ видѣлъ, напримѣръ, «Шурку — мичмана», опоясаннаго пулеметной лентой, съ огромнымъ маузеромъ за поясомъ, дежурящимъ у входа въ аппартаменты Корешкова въ «Континенталѣ».[3]

Своимъ воинственнымъ и свирѣпымъ видомъ онъ долгое время пугалъ посѣтителей и частныхъ жильцовъ «Континенталя».

Что касается «Женьки — матроса», то онъ ознаменовалъ начало своей большевицкой карьеры слѣдующимъ обстоятельствомъ.

Однажды ко мнѣ подошелъ докторъ Пылевъ, работавшій въ пріемномъ покоѣ стараго Краснаго Креста, и взволнованно сказалъ:

— Вотъ вы, смѣновѣховецъ, я знаю, а вотъ, какъ вы посмотрите на этотъ случай?

И онъ разсказалъ возмутительную исторію, какъ во время богослуженія въ Русскую посольскую церковь вошелъ въ фуражкѣ этотъ самый «Женька матросъ» съ дымящейся папиросой во рту и сталъ у иконъ.

Всѣхъ молящихся эта выходка возмутила, а докторъ Пылевъ предложилъ ему или удалиться, или снять шапку и бросить папиросу.

Женька-матросъ продолжалъ стоять въ вызывающей позѣ, что побудило доктора вырвать у хулигана папиросу и растоптать.

Тогда «Женька-матросъ» пригласилъ Пылева на улицу и, пригрозивъ ему: «Я съ вами посчитаюсь!» — бѣжалъ отъ окружившей его возбужденной толпы прихожанъ.

Выслушавъ Пылева, я сказалъ:

— Возмутительное безобразіе. Я иду сейчасъ въ совѣтскую миссію и заявлю имъ, что, если они не примутъ никакихъ мѣръ по поводу этой выходки, я уйду изъ ихъ газеты.

Боясь, что-бы этотъ хулиганъ въ самомъ дѣлѣ не выкинулъ какой нибудь гадости противъ доктора Пылева, въ родѣ револьверной пальбы изъ за угла, я тотъ часъ же направился въ миссію.

Я требовалъ доложить обо мнѣ товарищу Семену, но дежурившій у его дверей юнкеръ Голощаповъ заявилъ мнѣ, что Фиркинъ боленъ и проситъ передать мое дѣло черезъ Голощапова.

Я разсказалъ всю эту гнусную исторію и подчеркнулъ:

— Надѣюсь, у совѣтской миссіи найдутся способы обуздать этого мальчишку. Тѣмъ болѣе, я полагаю, что въ задачи совѣтской миссіи не входитъ борьба съ церковью заграницей.

— Хорошо, хорошо, я передамъ… — отвѣтилъ Голощаповъ.

— Этого мало, — подчеркнулъ я, — помните, что вашъ «Женька-матросъ» угрожалъ посчитаться съ Пылевымъ, а я знаю, что вы его снабдили раньше оружіемъ… Вы сейчасъ же должны отнять у него револьверъ…

— Онъ будетъ высланъ изъ Болгаріи въ Россію, — твердо заявилъ Голощаповъ.

— Благодарю васъ. Вѣрю, что вы слово свое сдержите.

— Не безпокойтесь. Сегодня же.

Я ушелъ.

Съ тѣхъ поръ «Женька-матросъ» нигдѣ не появлялся въ теченіе двухъ недѣль.

А черезъ двѣ недѣли мнѣ передали, что «Женька-матросъ» и «Шурка-мичманъ» грозятъ расправиться со мной.

Оказалось, что Голощаповъ слова не сдержалъ и хулиганъ пользовался пріютомъ въ… миссіи вплоть до отъѣзда въ Россію.

Послѣ этого случая, когда мнѣ приходилось бывать у Булацеля въ «Континенталѣ», «Шурка-мичманъ» всегда грозно и свирѣпо спрашивалъ меня всякій разъ, — кто я такой (своего рода издѣвательство, такъ какъ онъ меня прекрасно зналъ), при этомъ демонстративно держался правой рукой за свой маузеръ.

И это тѣмъ болѣе печально, что этого мичмана Александра Губергрица (его фамилію раньше приписывали другому чекисту — «Филькѣ»,) знали, какъ исполнительнаго и храбраго моряка. Заграницей онъ долго не снималъ погонъ и съ гордостью носилъ георгіевскій крестъ, заявляя, что свое офицерское званіе онъ сумѣетъ сохранить до конца дней своихъ.

«Женьку-матроса» я зналъ по Константинополю, какъ добровольца, участника храбрыхъ морскихъ набѣговъ на большевицкіе порты.

Въ Софіи они одно время хлопотали даже у епископа Стефана объ отправкѣ ихъ обратно во флотъ.

И, вдругъ, такая метаморфоза!

………………………………………………………………………………………………………………

Отношеніе чиновъ совѣтской миссіи, вѣрнѣе шпаны, къ приходящимъ въ «Континенталь» за справками бѣженцамъ было явно презрительное и грубое.

Я самъ случайно