Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

Послѣдніе мѣсяцы я почти ничего не писалъ, а посѣщалъ редакцію просто по обязанности раза два въ недѣлю, чтобы не навлекать на себя подозрѣній.

Въ то время еще царилъ режимъ Стамболійскаго и мой открытый уходъ могъ грозить мнѣ серьезной опасностью.

Жизнь мнѣ тогда была недорога, но я задался цѣлью: во что бы то ни стало написать эту книгу.

Я обращался къ различнымъ лицамъ съ просьбой объ устройствѣ мнѣ визы въ Сербію, или свиданія съ представителями русскихъ бѣлыхъ организацій, но всѣ мои попытки кончались неудачей.

Потерявъ надежду на визу, я рѣшилъ порвать со смѣновѣховствомъ самостоятельно, на свой рискъ и страхъ.

3-го мая я заявилъ Низяеву, что больше посѣщать редакцію «Новой России» не стану.

Въ теченіе десяти дней я скрывался на окраинѣ, голодая и въ полномъ почти одиночествѣ, если не считать одного человѣка, искренно мнѣ сочувствовавшаго, и хлопотавшаго обо мнѣ, имени котораго, я не могу пока назвать.

Дней черезъ десять послѣ разрыва я вышелъ въ городъ и встрѣтился лицомъ къ лицу съ Терскимъ.

— Гдѣ вы пропадаете? Васъ хотятъ видѣть… вамъ приготовлены деньги въ редакціи… Пріѣхалъ изъ Москвы Лунченковъ и привезъ вамъ амнистію.

— Я не хлопоталъ о ней.

— Да, но васъ зоветъ къ себѣ М-нъ.[7] Вы можете ѣхать въ Москву. Вамъ и деньги авансомъ дадутъ. Идите вечеромъ въ Рокк, Лунченковъ тамъ живетъ. Онъ васъ уже нѣсколько дней ищетъ.

— Хорошо, хорошо, — поспѣшилъ я отдѣлаться отъ Терского, но рѣшеніе созрѣло: назадъ не возвращаться, и къ Лунченкову я не пошелъ.

Вскорѣ свершился въ Болгаріи переворотъ, и я вздохнулъ свободно.

Явившись къ редактору газеты «Русь» Калинникову, я заручился его согласіемъ напечатать мое письмо въ редакцію о разрывѣ съ большевиками.

Черезъ два дня это письмо появилось въ газетѣ «Русь».

Съ тѣхъ поръ я никого изъ своихъ товарищей по «смѣновѣховству» не видѣлъ и не встрѣчалъ.

И вздохнулъ свободнѣй.

Огромный камень съ души былъ сброшенъ.

И навсегда!

XXX

Заключеніе

Черная безпросвѣтная ночь жизни началась для меня, какъ и для многихъ тысячъ русскихъ бѣженцевъ, съ того дня, какъ я голодный, оборванный и нищій вступилъ на чужую землю.

Въ безпрерывной агоніи, въ постоянной бѣшеной борьбѣ за кусокъ хлѣба, въ невылазной грязи всевозможныхъ ночлежекъ и общежитій я позналъ весь ужасъ бездомнаго изгнанія.

И мнѣ казалось, что до сихъ поръ я испилъ всю горькую чашу мукъ до дна. Но это было невѣрно. Самое страшное началось для меня со дня моего грѣхопаденія.

Если раньше, послѣ какой нибудь упорной работы, мнѣ удавалось обезпечить себя на недѣлю, я все же имѣлъ возможность ощущать нѣкоторую относительную безмятежность своего бытія.

Я былъ гордъ сознаніемъ своей ненарушенной честности и стойкости духа въ изгнаніи.

Съ момента моего «смѣновѣховства» я безпрерывно до оффиціальнаго разрыва съ большевиками, носилъ въ душѣ своей камень содѣянной подлости.

Я не зналъ въ теченіи всего періода моего «смѣновѣховства» ни одной ночи, ни одного дня покоя.

Началу «смѣновѣховства» предшествовали всѣ атрибуты большевицкой агитаціи: вино, кокаинъ и опять вино.

Почти въ пьяномъ полузабвеніи прошелъ этотъ весь страшный въ моей жизни періодъ.

Проблески сознанія въ моментъ отрезвленія духа и организма душились всеобщимъ презрѣніемъ моихъ бывшихъ знакомыхъ и друзей, а мои попытки, начатыя почти съ декабря прошлаго года, вернуться къ нимъ — встрѣчали полное равнодушіе и недовѣріе.

Нынѣ, печатая эти очерки, я съ каждымъ днемъ чувствую себя крѣпче и сильнѣе на своемъ неудачномъ жизненномъ пути.

Многіе мнѣ не простятъ моего «смѣновѣховства», но и этого я сейчасъ не ищу. Я хочу лишь добиться права снова послужить своимъ перомъ дѣлу освобожденія моей родины.

Муки Іуды, измѣнившаго своему учителю, какъ я — знамени, — для меня кончились.

Я хочу, чтобы эта книга послужила серьезнымъ предостереженіемъ для всѣхъ тѣхъ, кто начинаетъ колебаться…

И хочу, чтобы, прочитавъ ее, наши друзья и враги поняли и увидѣли самое главное.

— Россіи нѣтъ, и нѣтъ всероссійской власти. Есть страшные люди, вооруженные до зубовъ, которые превратили нашу прекрасную страну въ сумасшедшій домъ…

Если моя книга выполнитъ эти двѣ задачи, — я реабилитированъ въ глазахъ своихъ братьевъ по изгнанію.