Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

Прислушивался и записывалъ.

Записывалъ и ежедневно передавалъ свой «бюллетень», кому слѣдуетъ.

А Агѣевъ агонизировалъ.

Въ моментъ проясненія сознанія, онъ настоялъ на томъ, чтобы къ нему впустили эсера Лебедева, которому пытался что то открыть, но не рѣшился.

Объ этомъ самъ Лебедевъ разсказывалъ въ своей статьѣ о свиданіи съ Агѣевыъ во газетѣ «Дни».

Когда положеніе здоровья Агѣева улучшалось, — настроеніе въ «высшихъ сферахъ» становилось тревожнѣе, а въ «Новой России» печатались лицемѣрныя замѣтки о надеждахъ на выздоровленіе «дорогого товарища» А. М. Агѣева.

Агѣевъ скончался, и въ «сферахъ» началось дѣловое оживленіе.

Изъ этого печальнаго случая, а вѣрнѣе изъ этого заранѣе обдуманнаго убійства, рѣшено было извлечь максимумъ пользы, какъ въ смыслѣ своихъ агитаціонныхъ трюковъ, такъ и въ смыслѣ ликвидаціи всевозможныхъ слуховъ о принадлежности покойнаго къ правымъ эсерамъ.

Въ доказательство вѣротерпимости, существующей въ совѣтской Россіи, рѣшено было служить въ каѳедральномъ соборѣ панихиды по православному обряду.

Всѣ эти панихиды были обставлены большой помпой и… совсѣмъ какъ въ совѣтской Россіи.

Шеренгой у входа собора выстраивались стражари по приказу помощника градоначальника Трифонова, за спинами ихъ суетились болгарскіе и русскіе сыщики «Российскаго о-ва Краснаго Креста» и, наконецъ, въ условленный часъ къ церкви на автомобиляхъ подъѣзжала вся совѣтская знать.

«Борисъ Николаевичъ» (Шведовъ, онъ же Краснославскій) становился въ центрѣ собора, а вокругъ него неразмыкаемой цѣпью выстраивались вооруженные чекисты.

Весь «Совнародъ» и вся редакція «Новой России» обязаны были также аккуратно посѣщать всѣ эти панихиды, во время которыхъ не полагалось класть крестнаго знамени, а снисходительно это предоставлялось дѣлать церковному причту.

Послѣ окончанія панихиды, всѣ почтительно разступались передъ «Борисомъ Николаевичемъ», а возлѣ него, дробно семеня ногами, уже юлили фигуры Булацеля, Казмина и пронырливаго В. Холодковскаго.

— Булацель расчищалъ «Борису Николаевичу» дорогу, а Холодковскій указательнымъ пальцемъ пытался услужливо поддержать его локоть.

И на все это всякому наблюдательному глазу было омерзительно смотрѣть.

— Тьфу, какая мерзость! — сказалъ мнѣ по русски одинъ знакомый болгаринъ, присутствовавшій на панихидѣ.

Пришлось молча согласиться съ нимъ.

……………………………………………………………………………………………………………………

Кто видѣлъ похороны А. М. Агѣева, тотъ знаетъ, сколько красныхъ знаменъ рѣяло надъ процессіей, сколько было пролито въ рѣчахъ вдохновителей убійцъ лицемѣрныхъ и крокодиловыхъ слезъ.

Было и «Жертвою пали», и «Интернаціоналъ», и «Вышли мы всѣ изъ народа», были и вѣнки съ трогательными надписями, и т. д.

Въ эти дни, только посвященные могли познать потрясающую новую истину: нѣтъ дна человѣческой подлости, страшенъ и безобразенъ человѣкъ въ моральномъ паденіи своемъ!

Да, устроители этихъ похоронъ были внѣшне люди какъ люди, но предъ лицемѣрнымъ блудомъ ихъ блѣднѣло дѣяніе Іуды, все же удавившагося отъ тоски.

О, эти люди не удавятся никогда!

И не удавились.

Продѣлавъ эту грандіозную демонстрацію, они сунули, какъ ненужный хламъ, трупъ Агѣева сначала въ мертвецкую, а затѣмъ и закопали гдѣ то возлѣ кладбища. Вѣдь измѣнникамъ палачей, даже ихъ трупамъ, нѣтъ мѣста въ Россіи!

— Такъ для чего же тогда большевиками были устроены такія торжественныя похороны? — спроситъ читатель.

Отвѣтъ одинъ и тотъ же. Нѣтъ дна человѣческой подлости. Страшна и смрадна становится душа тѣхъ, кто разъ-навсегда рѣшается итти служить своимъ вчерашнимъ врагамъ.

Служа у нихъ, надо пользоваться ихъ же оружіемъ которымъ они держатъ Россію въ кровавомъ кулакѣ, а міръ въ страхѣ приближенія заразы.

Ложь, лицемѣріе, предательство, наемные штыки и черные застѣнки — вѣдь это ихъ единственная система.

Иной имъ не нужно.

И это узнаютъ всѣ тѣ, кто идетъ къ нимъ, и долженъ помнить и знать всякій тотъ, кто, убаюканный сказками агитаторовъ о Россіи, впадаетъ въ муки тяжкихъ сомнѣній.

……………………………………………………………………………………………………

Ликвидировавъ Агѣева, они занялись ликвидаціей самаго страшнаго врага ихъ — генерала Покровскаго.

Въ ресторанѣ «Счастье», подъ градоначальствомъ, съ ранняго утра и до поздняго вечера шумитъ большевицкій, муравейникъ, и часто появляется фигура всесильнаго Чайкина въ сопровожденіи своихъ тѣлохранителей: Германа, «Фильки», «матроса Женьки» и др.

При его входѣ вся свора смѣновѣхнувшихся, бывшихъ контръ-развѣдчиковъ, трепетно и почтительно встаетъ и вытягивается у своихъ столовъ, обильно уставленныхъ водкой, винами и яствами. Чайкинъ бросаетъ всѣмъ снисходительный кивокъ, подзываетъ къ себѣ небрежно пальцемъ, кого нужно, и вновь исчезаетъ.

Въ обѣденный часъ появляется и Сема Фиркинъ все съ тѣми же: Германомъ и «Филькой», въ сторонѣ отъ него пристраивается и Казминъ, бывшій редакторъ газеты «На Родину», и начинается пьянство.

Но раздѣленіе на ранги соблюдается и здѣсь. Фиркинъ занимаетъ мѣсто въ центрѣ, Казминъ и Холодковскій пристраиваются на отдаленномъ разстояніи сбоку, а вся «шпана» вдоль стѣны.

И вся эта новая совѣтская опричина тревожно и угодливо каждую минуту смотритъ и въ ротъ, и въ глаза Семы Фиркина.

Фиркинъ — видная шишка изъ Москвы, состоящій въ родствѣ съ Зиновьевымъ, диктаторомъ совѣтской коммуны, и держится почти особнякомъ.

Иногда онъ сунетъ кому нибудь два пальца, и ихъ жадно ловитъ и пожимаетъ дрогнувшая рука вчерашняго полковника, а нынѣ «гражданина Р.С.Ф.С.Р»…

Въ одинъ изъ такихъ обѣденныхъ часовъ какъ то случайно попалъ въ этотъ ресторанъ какой-то русскій изъ провинціи и за стаканомъ вина сталъ говорить своему собесѣднику, что то не одобрительное о совѣтской Россіи.

Фиркинъ сдѣлалъ знакъ, и къ этому несчастному мгновенно подлетѣлъ «Филька», ударомъ кастета въ лицо свалилъ его на полъ, къ нему подоспѣлъ Германъ и, избивая жертву на глазахъ у публики, поволокли ее въ градоначальство.

А когда я, не выдержавъ этой безобразной сцены, крикнулъ Фиркину:

— Зачѣмъ бьють? Прикажите прекратить! — тогда сидящіе рядомъ со мной мои знакомые, такіе же «смѣновѣховцы», какъ и я, въ паническомъ ужасѣ схватили меня за руки и въ страхѣ шептали:

— Что вы дѣлаете? Вы съ ума сошли!

Да, я сошелъ съ ума: я не допускалъ мысли, чтобы представитель «Рокк’а» могъ приказать своимъ опричникамъ не только арестовать хулителя Совдепіи, но и избивать его.

А вѣдь такъ и было.

На мой возгласъ Фиркинъ мрачно оглядѣлъ меня и ничего не отвѣтилъ.

Сидѣвшіе рядомъ со мной смѣновѣховцы поспѣшили пересѣсть отъ меня за другой столъ, а я вышелъ