Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Я прочел у Хайдеггера: Gegend. У меня в третьем «Разговоре вестников» — окрестность, причем в том же смысле. У Гуссерля: Epoche. У меня то же, но по-русски: воздержание от суждения. И снова в том же смысле: трансцендентальная редукция — религиозное обращение. Термин у меня и, очевидно, у него от Пиррона. У меня: чувствуете ли вы себя в жизни как дома? У Бубера не помню как, но смысл, даже слова те же. Я уже не говорю о таких терминах, как философская антропология. Случайности? Но слишком близко по смыслу и слишком часто. Но все эти совпадения только почти, несмотря даже на тожественность некоторых слов и выражений. Поэтому на мне сейчас вся тяжесть и боль бытия. Раньше я ощущал это, как стеклянный корабль. Но «с ускоряющимся темпом смерти» (Т.), с расширением радиуса жизни стеклянный корабль разбился. Осталась тяжесть и боль бытия.

15 января. Вчера у М. я выпил порядочно и говорил; и как это обычно бывает, уже давно, на следующий день невыносимое отвращение к себе, тем большее, когда говорил хорошо. С Галей [Уствольской] разговоров настоящих не было, только злословие по отношению к окружающим, и тем хуже, что удачное и ей понравилось. Это во-первых. Во-вторых, инцидент с М. Пусть я не прав. Пусть это было высокомерием с моей стороны. Пусть я сказал то, чего сознательно обычно ни о ком никогда не говорю: рак. Но он мог ответить мне спокойно. Лида и Генрих [Орлов] поддержали меня. Положим, мы тоже не правы. Но его вспышка и обвинение всех нас явилась как бы отрицанием отрицания — оправданием нас, если мы даже и были не правы. В-третьих, разговор с Генрихом — слишком душевный. Во-первых, о М. М[ейлахе]. И опять мне это противно: зачем я говорю это, как недавно и в разговоре со Ст[ерлиговым]. Как будто я спрашиваю у них совета о М. М. А на самом деле просто хвастаюсь, даже тогда, когда говорил, что, в сущности, не он, а я виноват; просто я говорил: я хороший, а он плохой. Генрих сказал: всегда есть дурак, перед которым не дурак должен высказаться, чтобы понять себя самого. А я еще подтвердил: да, я понял «Вестников» лучше, чем 35 лет тому назад, когда писал их, и также Тр. Ф. Б. лучше, чем 25 лет тому назад. Зачем это надо было говорить? Водка тоже не оправдание. Затем второй разговор с Генрихом о «Видении», об основной антиномии и о том, почему наши встречи прекратились. Всё это лишнее, ни к чему, и я боюсь, что снова начнутся встречи, та же ложь, не сознательная, а ноуменальная, даже не это — какая-то магнитофонная ложь. Я знаю свою греховную замкнутость, только с Т. я освобождаюсь от нее, только с ней я — я.

Есть какое-то возвращение, возвращение к себе самому и в себе самом — к Богу. В Т. я возвращаюсь к себе. Опустошенный взгляд показал мне мою ложь, тогда я увидел в Т. свою энтелехию.

17 января. Лёнино возражение мне и Шуре (о роге, через который говорит Божество) он сам опроверг своими вещами. В. Иванов сказал, что «Теория слов» интересная поэтическая вещь. «Наука доказала» проходит, и часто скоро, а поэзия остается и бывает, что через некоторое время, может, и не скоро, входит в то, что «наука доказала» впоследствии. Всякий человек рог, через который говорит Бог, может, гений тот, который сознает это, может, это и отличает его от таланта. Не помню, читал ли я или сам думал, что всякое открытие делается внезапно, а чтение книг, собирание материалов, предварительные размышления и записи — всё это только подготовление к тому, чтобы стать пустым рогом, убрать лишнее, что мешает мне услышать голос Бога. Можно не знать и имени Бога, важно понять, что я сам ничего не знаю, через меня что-то проходит, всегда одно и то же и всегда различное.

В ЭС Т. написала, что время свободно течет через нее, просеивая всё неприятное. Это тоже ощущение рога. Ведь обычно, когда никак или грызет в груди, время ощущается как что-то постороннее, тяжелое, задерживающее, мешающее. Время и грызет меня.

На Западе сейчас пишут книги под заглавием: Was ist der Mensch? Дневник Анны Франк интересен не как антифашистский или социальный документ, а именно как личный: несколько человек, оказавшись изолированными от общества, перестали быть социальными существами, стали просто людьми — человеками. Анне Франк дано было записать свидетельские показания ее жизни. И также личные записи Т., ее письма, ЭС и др. — свидетельские показания.

Свидетельские показания жизни — вот что меня сейчас интересует, и прежде всего своей. А она переплетена с еще 5 жизнями помимо моей лестницы Иакова. Это ноуменально. И еще две. А остальные связи порвались.

18 января. Многообразие или многоликость Т., зафиксированные и ее фотографиями. Даже в каждой комнате она другая: та же самая в не том же самом. Многообразие многих измерений.

Н. Ф. Вчера снова что-то от Н. Ф.

18 января. У В. А. [Каменского] инсульт, и В. В. [Стерлигов] сказал, что это результат того же. Снова моя вина, она растет, принося несчастье и другим. Глупо говорить, что было бы, если бы… Случайность не случайна. Что было — было, а виноват я. Было бы то, что было, если бы я позвал ее тогда, когда она позвонила мне в тот понедельник в 2 часа? Было бы иначе, если бы не было тогда И. [Блажкова]. Не знаю. Но вот и он втянут в эту ситуацию. Но я не позвал, значит виноват, независимо ни от каких ситуаций.

Почему я избегал звать ее? Потому что все связи порывались, Т. стала для меня все и всё. Таким образом, дважды виноват: и за то, что было, и за то, что, оправдываясь, втягиваю Т., хотя она и не знала ни Г. [Мокреевой], ни то, что она мне звонила. Не Т. помешала мне, я сам помешал и Г., и И., и В. А. И себе самому.

19 января. У Л[иды] болят зубы. Вернувшись к себе в комнату, подумал: а у меня не болят. Теперь я анализирую эту мелькнувшую мысль. За ней другая: у Лиды болят, а у меня не болят. А за ней снова другая, тайная: хорошо, что не у меня, а у Лиды болят зубы. В рефлексии и в свободе выбора я сразу бы согласился взять на себя боль, чтобы освободить от нее Лиду. Но ведь это в свободе выбора, то есть в грехе,