Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

но и со светлой печалью, с которой всегда вспоминает-говорит о бабушке, сказал, что столько лет то с котомками по горам — когда надо было в город и из города, то по реке на самодельном салике, где шестом напрягается, когда идет вверх, к деревне, а когда в город, то устроится на плотике, подол подоткнет, котомки поправит, перекрестится и отчалит…

Поговорили еще и вернулись домой. Витя лег на кровать в маленькой комнатке, я ушла в комнату рядом, взяла вязку, смотрю телепередачи, убавив звук, думала, что он задремал, может, и уснул. И вдруг он позвал меня. Иду встревоженная, думаю, хуже себя почувствовал. А он похлопал по одеялу на кровати, мол, посиди, и спросил:

— Очень охота на Урал-то, на родину?

— Очень, — призналась я, — прямо до сердечной тоски. Мне ведь там только побывать, посмотреть, походить, повспоминать. Там ведь я выросла, там училась, там пережила муки и радости, там могилы…

— Все понимаю. Потерпи маленько, и съездим вместе. Мне тоже охота туда съездить.

Очень ждем в гости Иринку с детьми. В Москве-то встретят и проводят, если ничего не случится, а тут уж… Чтоб высвободить время, пока они будут здесь, много напряженно печатала роман, чтоб с этим делом закончить. Но в этот раз все было нелегко, и мне не раз хотелось отложить рукопись, не думать о ней, не переживать то, что там меня не просто огорчало, а ввергало в горькое недоумение: «За что же меня так? И вообще, можно ли так?» И пришла к печальному итогу: немного же я заслужила за тридцать девять лет! Вот вчера был день смерти моей мамы, задумывалась над тем, чтоб как-то вместе с Витей помянуть ее добрым словом да рюмочкой вина. Переживала из-за этого потому, что Виктор Петрович, описывая нашу послевоенную жизнь, жестоко и бескомпромиссно отчего-то ставил в вину маме все то тяжелое время, которое изнурительно, с большим напряжением мы переживали. Он знал, что я это буду печатать и как-то, естественно, среагирую… Но пока всяк по-своему молчаливо обходили эту боль. Я знала, что рано или поздно у нас состоится по этому поводу тяжелый разговор, думала и заранее страдала, пережидала время, пока здесь Иринка. Просила Виктора Петровича об одном, чтоб он, пока рукопись «сырая», никому бы ее не читал. Однако же при Ирине еще приехали режиссер будущего фильма с директором картины, значит, были и «перегрузки», и часто все было на острие, я молчала, замкнулась в себе, только чтоб Виктор Петрович не сорвался при дочери, — она не для этого ехала в такую даль. Виктор Петрович все же не удержался, стал читать им рукопись, и, когда они собрались уходить, решительно, даже сама испугалась, сказала Вите, чтоб он снял с рукописи мою фамилию, и сказала главное: что мама нас пятерых провожала на войну, а не в тюрьму, что за мной больших грехов не числится и стыдиться мне своего прошлого оснований нет. Грешна, конечно, вольно или невольно, но не больше других, и что мама моя не виновата в том, что наша послевоенная жизнь была столь изнурительна, ведь и из здешней родни никто ни словом, ни делом не догадались помочь… Сказал, что его нечего учить, как и о чем писать, что не станет изображать нашу жизнь веселой и счастливой…

После этого была продолжительная «минута молчания», с Иринкой мы об этом не заговаривали, время шло, и мы вместе поехали провожать Ирину с детьми до Москвы. Ирина там побегала по магазинам, кое-что купила из еды, и поехали вечером на вокзал.

А пока Ирина погостила у нас здесь. Полинка вела себя чудесно, и Виктор Петрович вообще бредит ею и всем рассказывает, какая она славная, смышленая, чудесная, однако с норовом, с характером уже, и вообще, девица ахти-современная, мол, Витенька, конечно подбалован был в ее возрасте, с рук на руки переходил, а эта сама себе жизнь организует: что надо — требует, куда хочет — идет, что хочет — делает, но ко всем с улыбкой.

В Москве после отъезда Ирины побывали на юбилее «Смены», затем в гостях у редактора журнала Альберта Лиханова — загостились до утра. Днем я запаковывала лишнее в посылку и отправила, а вечером были в гостях у Юрия Марковича Нагибина. Ну, он и рассказчик! Ну, и интересный человек! Ведь не первый раз видела его, не первый раз слушала, но радостно удивлялась всякий раз.

Весь другой день провели у тети Таси. Виктор Петрович после обеда, как всегда у нее, уснул, а мы наговорились от души и поздним вечером вернулись в Москву.

Утром другого дня, уже ближе к обеду, мы поехали на студию документальных фильмов, и там показали весь отснятый материал о Константине Михайловиче Симонове. Затем приехал Михаил Александрович Ульянов и снимали их с Виктором Петровичем — Ульянов задавал вопросы Вите, когда, где и как он познакомился с творчеством Симонова и о личном знакомстве. Затем поехали в театр имени Вахтангова: там, двумя рядами ближе к сцене, в тот вечер сидел Константин Михайлович, где его Виктор Петрович увидел вживе. И, видать, так пристально смотрел на него, что тот почувствовал взгляд и обернулся. И Виктор Петрович увидел, какой он больной и усталый человек, и после долго не мог сосредоточить свое внимание на сцене, все смотрел на затылок Константина Михайловича и думал, и волновался, и воображение работало… Вот об этом их снимали дальше, для второй серии: опять Михаил Александрович Ульянов задавал вопросы, а Виктор Петрович отвечал. После съемок еще немножко поговорили, и Виктор Петрович воспользовался возможностью — раздумчиво говорил о современных, может быть, и всегда существовавших, но по-иному, проблемах житейских. Говорил о том, что если живы дед и бабка — будут нести семейное бремя, — слово-то какое точное!

— Вот мой зять мне как-то бодренько сказал: «Как вы живете, папа, — живут единицы, как я живу — живут миллионы», — а ведь рабочий, дорожник, и гляди, как политически подкован, — не зря боролись за всеобщее образование, и они, образованные, хотят вольно пить, валяться в вытрезвителях, поднимать кулаки на жену за то, что она его, мужа, кормит, поит и ублажает, да еще чтоб на работе ничего не делать, спать в вагончике с похмелюги, но чтоб зарплата вместе с прогрессивкой выплачивалась регулярно.

Посмотрел я «Частную жизнь», но как-то не в «подходящий момент» посмотрел, что ли. Случилось так, что смотрел я эту самую «жизнь» после «Амаркорда» Феллини, такой ли выверенной и «точной» показалась мне эта