Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

Торговцы угостили Невельского водкой. Он просил их приезжать на Иски торговать. Они обещали.

Все жители стойбища долго стояли под обрывом у фанзушек, видимо беспокоясь за судьбу русского суденышка, пустившегося под парусами в такой ветер. Но шлюпка шла уверенно.

Позь сидел на корме подле капитана и говорил, что удивляется, откуда русские взяли, что здесь есть города.

– Миддендорф тоже про это всегда спрашивал.

– А ты, Позь, держись за русских, – сказал Шестаков, – тебя тут большим начальником сделают.

– Я еще в Петербург поеду, – отозвался гиляк.

Матросы засмеялись.

«Он в самом деле пойдет далеко!» – подумал капитан.

Матросы после Тыра, где гиляки выказали много отваги и явно сочувствовали русским, стали с ними порадушнее.

– А вот приказчик первый-то раз отпускал нам товар в Аяне, – потихоньку рассказывал товарищам Конев, сидя на носу за парусом, – так сказывал, что, мол, не все начальство за капитана. Завойко кричал на нашего-то, дескать, отпускаю товар, а сам не знаю, что мне будет за это, и, мол, есть генералы, что нашим недовольны. И так, видать, ему не хотелось товар отпускать… А капитан наш этот товар размотал, раздарил да все по дешевке роздал. Я ему вчерась говорю – дешево отдаем, в Расее и то за такую цену каждый схватит. Мол, Завойко, говорю, обидится, а он говорит, обойдется все, мол, двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Отчаянный он стал! – отвечал Фомин. – Как маньчжура ухватил!

– Ладно, что не ждал, когда маньчжуры нападут, сам первый ударил, а то бы его схватили, и нам бы тогда…

«Эх, я бы тут жил себе вольно!» – думал Конев, глядя на берега.

По службе он был очень исправен и старателен, но офицеров не любил и капитана всегда поругивал. Все удивлялись, когда он попросился с судна в экспедицию. Еще на родине, под Пензой, наслышался Конев, как живут беглецы в степи у башкир и киргизов. Видел он потом селения выходцев из Европы и в Америке и на Гавайях и полагал, что люди в них живут не хуже, чем у башкир.

После того как повидали на Амгуни землю и особенно после Тыра, матросы стали совсем по-другому смотреть на здешние места. И хотя еще ни единого русского селения не было на берегах Амура, а вольный Степка сам сбежал от своих, матросы, спускаясь вниз по реке, чувствовали себя так, словно вокруг были знакомые места, хотя знали они всего лишь несколько стойбищ да промеривали нынче и в прошлом году фарватеры. Но никто из них еще не ступил в тот темный, грозно качавшийся лес, что стоял на сопках.

Погода переменилась, и тучи разошлись. Ярко светило солнце, и Амур стал опять синий, как морской залив. Огромные сопки, теперь уже без скал, но все так же покрытые буйным лесом, обступали его. Шлюпка подходила к знакомым местам. Вдали, весь в яркой зелени, – полуостров Куэгда. На нем в прошлом году ночевали, выше не пошли, от него спускались по правому берегу, до Японского моря. Нынче опять высаживались на нем. Это то самое стойбище Новое Мео на устье речки Каморы, где были несколько дней тому назад, где встретили Чумбоку. Отсюда через горы дорога на Иски.

Видны знакомые юрты.

«Хорошие места! – думает Конев. – Я бы написал домой, заманил, и все бы сюда переселились!»

Все матросы с удовольствием смотрели на приближавшийся березовый лес.

– Ну, Степанов, что задумался? – спросил капитан у Алехи. – Нравится место?

– Как же! Ндравится, вашескородие!

– А что здесь будет?

– Тут? – переспросил матрос, глядя на тот самый берег, что еще несколько дней тому назад казался пустынным и наводил страшную тоску. Лицо Степанова просияло.

– Не здесь, Геннадий Иванович, а вон там! – Он показал вдаль, на полуостров.

– Что же?

– Там? Город! – залихватски воскликнул Алеха.

– Порт! – добавил Козлов.

– Эллинги! – подхватил Алеха.

– Да… Порт! – молвил озабоченно Козлов, как бы сознавая, что до того, как на месте этих дремучих лесов будет порт и город, с матроса еще сдерут три шкуры.

Невельскому казалось, что матросы живей интересовались всем окружающим. «Дай бог, если после Тыра они поняли, что свое отстаивают и что бояться тут нельзя, если хочешь снести голову на плечах!» Правда, матросы ни слова не говорили о переселении, но похоже было, что эта мысль зашевелилась у них. Он не раз толковал им, что сюда будут переселять народ. Прежде они пропускали эти разговоры мимо ушей.

«Конечно, – думал капитан, – первых людей сюда начнут переселять насильно, как все у нас делается. И вряд ли кому захочется ступать в эти леса без принуждения, превращать их в плодородные поля. Люди не предпочтут эту землю „той“, родной и любимой, с мечтой о которой часто даже матрос не расстается за долгие годы службы. Я и сам люблю свое, костромское, сольгаличское… А хотелось бы увидеть, как будут здесь жить люди, созреет ли тут хлеб… Но падет крепостное право, будет подъем, движение, народ хлынет…»

А день жаркий, летний.

– Экая теплынь! – говорит Алеха.

– Ветер-северяк подует, так сразу осопатит! – отвечал ему с невозмутимым видом тунгус Афоня.

«Конев у нас все хулит, – думал Шестаков, – а уж сам прицеливается – почем меха, какая где рыба, он уж знает, чего и мы не знаем!»

Шлюпка пристала к берегу на устье речки Каморы. Хозяин одной из юрт гиляк Эльтун сказал, что четверо русских с оленями пришли вчера через горы из Иски и он проводил их сегодня дальше по берегу на полуостров Куэгду. Эльтуну за труды дали несколько локтей материи.

Чумбока сказал, что завтра придет на Куэгду, забрал мешок и вылез из шлюпки.

С гиляками попрощались, и шлюпка пошла дальше.

Вечерело.

Подходили к полуострову Куэгда, названному в прошлом году Константиновским. Совсем стихло. Шли на веслах. Наверху леса и травы. Слеталась мошка. На берегу никого не видно, ни на обрыве, ни на отмелях, и нигде не заметно дымка от костра. Вот уж и желтые песчаные, с камнями и скалами, обрывы.

– Значит, тут будет город? – обратился вдруг капитан к Степанову.

Матрос оглянулся:

– Тут!

Он посмотрел вверх на обрывы и опять оглянулся через плечо на товарищей.