Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Война принесла много суровых испытаний иностранной колонии Шанхая, включая тридцать с лишним тысяч российских эмигрантов, успевших к началу ее создать благоприятные для себя экономические условия. Но энергия этого тяжелого двадцатилетия оказалась затраченной напрасно: то, что было достигнуто, стало быстро терять свое значение и ценность под властью японских военных сил.

Для российской дальневосточной эмиграции период японской оккупации оказался наиболее трудным и суровым. Она попала в условия тоталитарного режима, не менее отвратительного, чем условия коммунистического режима, из-за которого она ушла в зарубежье. В годы Тихоокеанской войны вся общественная, культурная, политическая жизнь дальневосточной эмиграции превратились в малозначительную вотчину, в которой самовольничали и самодурствовали майоры, капитаны и лейтенанты японской жандармской службы с небольшим числом помощников сомнительной верности из оппортунистической среды эмиграции.

Годы войны для русского Шанхая оказались годами безработицы, лишений, голода и холода, зависимости и унижения. Все иностранные предприятия, за исключением небольшого числа нацистско-германских фирм, были закрыты, как принадлежащие враждебным Японии силам. Тысячи русских, обслуживавших эти предприятия, оказались без службы и куска хлеба. Попав в зависимое положение от японских оккупационных властей, российская дальневосточная эмиграция, включая русскую колонию Шанхая, попала в условия коллаборации – термин, принимающий в эпоху тоталитарных диктатур крайне неприятный, зловещий характер.

Как бывает обычно в периоды безвременья, на поверхность его всплыли безответственные лица, которые, под покровительством неразборчивых в людях и методах работы японских властей, нашли широкое применение своим сомнительным по качествам силам и дарованиям.

За годы Тихоокеанской войны немало российских эмигрантов познакомилось на личном опыте с внутренней жизнью японских лагерей и тюрем, включая зловещей памяти Бридж-Хауз, тюрьмы при японской жандармерии в Шанхае, одни как заключенные, другие как «свои люди» при следствиях, допросах и истязаниях, соревнуясь успешно в жестокости и садизме с японскими и корейскими жандармскими чинами.

Трудность нового периода

Избавление русской колонии Шанхая от опеки японских оккупационных сил отнюдь не означало освобождение ее от других влияний и давлений. Как только правительство Национального Китая вновь перебралось из далекого Чунцина в жизненные центры страны – Нанкин и Шанхай, оно начало оказывать давление на дальневосточную эмиграцию. Другим оказалось давление со стороны советских властей, посольства, консульств, ТАСС и прочих учреждений, почувствовавших себя хозяевами положения в торричеллиевой пустоте послевоенного Шанхая.

По восстановлении в Шанхае власти гоминьдановского правительства немедленно началась чистка в муниципалитете, полиции, в различных других официальных учреждениях и общественных службах. Увольнению, а нередко и аресту подвергались лица, назначенные туда японскими оккупационными властями, члены и сторонники прояпонского правительства Ван Цзинвэя, иностранцы, включая русских эмигрантов.

Всего за шесть месяцев с небольшим до этого Советский Союз, вступив в последнюю минуту в Тихоокеанскую войну, неожиданно оказался военным союзником Китая. Этот скоропалительный мезальянс создал обстановку, чреватую самыми тяжкими последствиями для национального Китая, не говоря уже о дальневосточной эмиграции. В памяти китайского правительства не вытравились воспоминания о советских замыслах и интригах Бородина – Грузенберга, Иоффе, Карахана, Кисанко – Бубнова, приведших Китай к первой фазе гражданской войны в середине двадцатых годов. Теперь, не без медвежьей услуги западных союзников, у Китая оказался новый военный союзник, с которым – по стечению трагических обстоятельств – ему приходилось считаться.

Никакой перемены в чувствах китайского народа и правительства к правителям Советского Союза не произошло; эти чувства по-прежнему отмечались крайним недоверием и подозрительностью. В отношении же эмигрантской массы прежнее благожелательное настроение китайского правительства резко изменилось к худшему. В его представлении она, в особенности русская колония в Шанхае, была добровольной армией японских наймитов, работавших во вред интересам китайского народа. Это представление было ложно и крайне несправедливо. Большинство русской эмиграции всегда было на стороне гоминьдановского Китая. Оно не входило в его внутреннюю жизнь, не занималось политикой, не чувствовало на себе никакого давления с его стороны и было глубоко признательно ему за гостеприимство и предоставление возможности процветать на его почве.

Немало русских эмигрантов участвовало в борьбе гоминьдановского правительства против Японии. Достаточно вспомнить полковника И.А. Мрачковского, командовавшего одним из бронепоездов маршала Чан Кайши против японских войск во время их ранней авантюры под Шанхаем в 1932 году.

Десятью годами позже, уже во время настоящей войны, у Мрачковского была секретная радиостанция для информации националистического правительства, тогда находившегося в Чунцине, о передвижении и численности японских войск, планах японского командования и т. д. После долгих поисков японской жандармерии (не без участия русских осведомителей, как говорили об этом широко в Шанхае) удалось обнаружить секретное местонахождение радиостанции. Мрачковский застрелился при появлении в его доме японских жандармов.

Спутниками японских оккупационных властей в Китае были отдельные лица тоталитарного мышления, ставившие в разряд высшей добродетели нарукавные знаки, шагистику и прочие атрибуты нацистско-японского «нового порядка». Таких было сравнительно мало в среде дальневосточной российской эмиграции. Они никак не представляли ее и, как правило, были в ней разлагающим и вредным элементом.

В период понятного возбуждения трудно было ожидать от китайского правительства рационального отношения к дальневосточной эмиграции и беспристрастного учета ее положения, все еще продолжавшего пребывать «между наковальней и молотом», вне зависимости от смены тех или иных сил.

Усиление враждебных настроений китайского правительства следует отнести к систематическим и упорным стараниям советских властей вернуть себе то руководящее положение, которое было у них четверть века тому назад. К этому времени число советских граждан Шанхая возросло, не столько за счет прибывших из Советского Союза, сколько за счет новоиспеченных советских патриотов из вчерашних эмигрантов. Советские власти в лице посла и консулов упорно стремились играть решающую роль в Китае. Под руководством их и сотрудников таких учреждений, как ТАСС (усиленного составом журналистов из закрытых эмигрантских и прояпонских газет и журналов), советская колония Шанхая начала оказывать прямое и косвенное влияние на шанхайские власти, в результате чего усилилось давление последних на остатки дальневосточной эмиграции. Последние неизменно выставлялись как враги не только Советского Союза, но и Китая, яростные защитники Японии, мечтавшие о восстановлении ее доминирующего положения в Азии.

Главный удар китайского правительства обрушился на русские организации политического и общественного характера и остатки некогда большой эмигрантской печати. Еще во время войны закончили свое существование либеральная газета «Слово» и несколько литературно-политических журналов. После окончания войны уцелели только две газеты, «официальный орган» русской шанхайской колонии «Русское время» (до этого известный как «Дальневосточное время»), и одна из самых старых газет – «Шанхайская заря», обслуживавшая в течение двадцати с лишним лет широкие слои русского Шанхая. Она была закрыта на том основании, что тесно сотрудничала с японскими