Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Первый раз видел вас в неестественном каком-то гриме, в замедленном движении, в пригашенном темпераменте. Словно вожжи сзади вас были и вас поворачивали то налево, то направо, даже паузы, даже молчанье, может быть, и хорошо сыгранные, за что вас и хвалят, — мне же казались неестественными. Вполне, может быть, тут виноват и «Ричард» — по телевизору он показался мне даже лучше, чем в самом театре. Я сидел когда-то в театре далеко и «крупных планов» не видел. И все же более всего и ближе всего мне бывший солдат из «Последнего побега» — вот тут все гуманно, все естественно и неистово до крайности! То была ваша роль!

После съемки Михаил Александрович вернулся на репетицию, а мы поехали на студию, и нам показали фильм «Дважды рожденный» по сценарию «Не убий», который был уже напечатан в журнале «Искусство кино». На мой взгляд, фильм получился по-настоящему серьезный, такого я, например, вроде бы еще и не видела.

Один раз побывали в театре на Малой Бронной и посмотрели отличный спектакль «Весельчаки», где играли двое: Л. Дуров и Л. Каневский. После спектакля нагостились у Левы Дурова, поздним вечером он доставил нас к нашим неизменным друзьям Капустиным, откуда на другой день мы отбыли в Красноярск. Вспоминаю эту поездку как удивительный праздник. Спасибо Вите!

Дома, как правило, первые дни сражались со скопившимися делами. Хожу ходуном, чтоб разделаться с неотложными делами и сесть за машинку. Иногда думаю, что не я одна: и врачи, и ученые — все, оказывается, бывают в запарке, пусть и временной, но никто, ни один ученый, ни врач, ни обыкновенный смертный, не могут сказать — куда спешим? Зачем? Все равно придем к одному концу — будь хоть семи пядей во лбу… Мне что-то часто неможется — вот поездка отвлекла, и будто действие наркотика кончилось. Надо бы в больницу, но пока терпимо, не хочу терзать себя излишними открытиями дефектов в своем здоровье. Не знаю, как лучше? Не приемлю, не отвергаю, все тешу себя надеждой: может, обойдется. Вчера расшифровали снимок моей больной уж много лет ноги — и мне бы впору «белугой выть», но у нас гости, и я поддерживаю веселье компании, сную на кухню и обратно, а мне строго рекомендована тросточка! Иначе дело — табак! Кабы знать, сколько мне жить определено, так бы, может, и поступала соответственно, но я однажды поклялась себе — на всю жизнь — не думать о НЕЙ, не говорить, не жаловаться, и вот из кожи лезу… Ведь всякий раз, когда возвращаюсь домой после долгого, да и не очень долгого, отсутствия, так много скапливается дел, такое окружение забот и тревог, и тревожных предчувствий, что и хватаешься за дела, и ворочаешь их с утра до ночи, чтоб только заглушить в себе тревогу…

А Виктор Петрович снова чувствует себя плохо, и когда я напомнила о барокамере, давно ему и очень рекомендованной, он отказался наотрез и сказал, мол, чего ты вообще разводишь такую шумиху? Оставь меня в покое…

А юбилей приближается стремительно, 60-летие — не очень веселое событие, когда раны болят не только к ненастью, когда контуженная голова не перестает болеть и исподволь, постоянно и изнурительно припоминает ему все «издержки», все напряжение, которое, естественно, связано с работой в течение столь многих лет, не щадя здоровья, силы, а они же не бесконечны, и усталость безмерна, но он, Виктор Петрович, и по сию пору утверждает, что при такой жизни, при такой обстановке остается только работать, иначе недолго и с ума сойти… Господи! Помилуй его! Спаси и помилуй! Не о себе молю, а о муже своем дорогом!

И все-таки решает, что на это время (на юбилейное), когда теперь уж дверь не закрывается: и журналисты, и интервьюеры, и киношники, и телевизионщики — все, кому не лень, но всем чего-то надо, — «будто до этого я дурака валял, не работал, и вот только в эти дни создал „шедевры“» — мы уедем.

Маршрут уже продуман, он не короткий: самолетом в Свердловск, где нас встретят, приютят на день-два, чтоб повидаться только с самыми-самыми. Оттуда на «Волге» ехать до Тагила, там на поезде до моего родного города, там родные могилы и могилка нашей первой дочки… Я-то знаю, что ничего хорошего и радостного там нас не ждет, но хочется, надо… Надо посетить могилку дочки, покинутую, а мы по сию пору всю жизнь без вины виноватые перед нею.

А накануне Виктор Петрович еще и простыл: уговорили выступить перед выпускниками военного училища, а там сквозняк, потому что снимало телевидение и из-за множества проводов двери не закрывались. Приехали домой, и ему сразу стало плохо. Говорит, мол, если так дело пойдет, то я поехать-то не смогу, а как быть? Я стала утешать, как могла, говорила, что мы уж много поездили, во многих краях и весях побывали. Выздоровеешь, и еще поедем, может, сразу в Вологду, только выздоравливай, и стали мы вспоминать, как ездили в Душанбе.

* * *

В Душанбе нас встретили хорошо. Это уж как бы по второму кругу, потому что когда приехали делегацией, оказалось, накануне умер Мирзо Турсун Заде, и дни литературы пришлось отменить. Тогда Виктор Львович Лысенков, журналист, предложил Виктору Петровичу, мол, в такую даль ехали — туда-сюда — не ради похорон. У нас есть свободная квартира — отец у жены уехал, мы вас оставим у себя, а мы туда, поскольку там осталась собака и надо за ней ухаживать.

На том и порешили. Вечером, собравшись в комнате у поэтессы Тани Стрешневой, не громко, но весело погуляли, а дальше — кто куда.

Виктор Львович на другой же день, утром, когда сели завтракать, стал строить планы масштабно: к кому в гости, к кому на прием, куда съездить. Виктор Петрович сказал, что так устал от московской суеты, что для начала хотел бы отоспаться.

После обеда разговор пошел по поводу спектакля «Прости меня». Спрашивали, мол, как? Но Виктор Петрович рассказал о двух приятных других случаях, связанных с «Царь-рыбой», что кинофильм получился слабый («Таежная повесть»), а летчики, когда он был на юбилее Игарки, предложили съездить на рыбалку и полетели, точно воспроизводя путь Эли и Акима (по главе «Сон о белых горах»), и все, говорит, посматривали на меня и, наконец, не выдержали, спросили, узнает ли он места?

— Какие?

— Мы пролетели тем путем, каким шли ваши Эля с Акимом.

— А я здесь не