Роден - Дэвид Вейс

— Насколько может быть счастлив мыслящий человек. — Внезапно он переменил тему разговора и попросил ее позаботиться о билетах на русский балет, который вновь приезжал в Париж на гастроли. — Я хочу ложу поближе к сцене.

Огюсту позировали Айседора Дункан и Павлова, Лои Фуллер и Ханако, а теперь он хотел как можно лучше рассмотреть Нижинского[142].

— Ты собираешься лепить Нижинского?

— Меня еще не просили. Закажи билеты, самые лучшие.

Ее возмутил его повелительный тон, и она начала было возражать, но он оборвал ее. Рассерженная герцогиня заявила, что ходят слухи, будто русский балет привез новый спектакль — «Послеполуденный отдых фавна», непристойный и возмутительный. Огюст смерил ее строгим взглядом и сказал:

— Я уверен, что это лживые слухи. Нижинский — выдающийся танцовщик.

Глава 48

I

Огюст приехал на премьеру нового балета вместе с герцогиней. Он был доволен билетами — первая ложа от сцены, и не успел сесть на место, как был встречен овацией публики. Обрадованный, он слегка поклонился и прошептал, обращаясь к герцогине:

— Никогда не думал, что я такой знаменитый.

Огюст с нетерпением ждал главного номера программы, балета «Послеполуденный отдых фавна», сюжетом которому послужила поэма Малларме. Как бы удивился Малларме, — подумал он, — если бы знал. Огюст не ждал многого от музыки, ему редко нравился Дебюсси, несмотря на то, что они были друзья, его привлекал талант Нижинского и вся труппа.

В соседней ложе Огюст увидел Клемансо и спросил:

— Что слышно о музее?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Этот вопрос никогда не решится.

— Терпение, мэтр, терпение. Мы пришли посмотреть на Нижинского.

Свет потух, и зал замер. Огюст увидел Нижинского — фавна; он казался ему получеловеком, полуживотным. Прочувствованное, смелое искусство танцора очаровывало.

Нижинский закончил в полнейшей тишине. Занавес опустился, публика разделилась на две части: половина зала неистово аплодировала, другая свистела и шикала. Огюст не вытерпел, вскочил на ноги и стал громко аплодировать.

Балет был повторен на «бис». Огюст поспешил за кулисы и, восторженно обняв Нижинского, воскликнул:

— Мы с вами собратья, дорогой друг, собратья. Ваши танцы — это скульптура в движении.

Придя домой, он уснул и во сне видел танцующего фавна, представляя его себе в мраморе.

На следующий день газета «Фигаро» поместила разгромную статью о «Фавне», которой разразился сам владелец газеты и ее редактор Кальметт. Огюст с негодованием читал:

«Те, кто говорит об искусстве и поэзии применительно к „Фавну“, просто издеваются над нами. Это нельзя назвать ни изящной миниатюрой, ни осмысленным спектаклем. Перед нами фавн невоздержанный, с отвратительными движениями, полными грубой чувственности, и жестами в высшей степени бесстыдными. Больше ничего. Недвусмысленная пантомима, которую разыграло это неприглядное животное, уродливое спереди и еще более уродливое в профиль, была встречена по заслугам неодобрительными возгласами публики».

Такого Огюст не мог стерпеть, он воспринял это как нападки на него самого. И когда по Парижу распространились слухи, что полиция запретит «Фавна», потому что газета «Фигаро» заклеймила его как непристойный спектакль, он еще больше возмутился. С помощью друзей Роден написал взволнованный ответ «Фигаро», в котором горячо защищал спектакль. Его статья появилась на следующий день на первой странице «Матэн», главной соперницы «Фигаро». Огюста особенно радовала та часть статьи, где говорилось:

«…сегодня мы увидели Нижинского, обладающего одновременно талантом и настоящей школой. Его искусство так богато и разнообразно, что граничит с гениальностью… Великолепна гармония его мимики и пластики. Все тело его выражает то, что диктует ум. Нижинский обладает красотой античных фресок и статуй, он тот идеальный натурщик, о котором мечтает каждый художник и скульптор. Когда поднимается занавес и Нижинский лежит на скале, вытянувшись во весь рост, поджав под себя одну ногу, и играет на флейте, кажется, что перед вами статуя. Движения его волнующе выразительны, когда в конце он бросается на землю и страстно целует брошенную вуаль. Каждый артист или художник, по-настоящему любящий свое искусство, должен обязательно посмотреть этот спектакль — великолепное олицетворение идеалов красоты Древней Греции».

В тот же день Нижинский посетил Родена, чтобы выразить благодарность за горячую защиту, и скульптор был поражен наружностью танцовщика. Неужели этот маленький, хрупкий, незаметный человек в будничной одежде и есть тот самый фавн, который так очаровал его? Нижинский выразил желание позировать, и Огюст согласился. Позируя, Нижинский, возможно, окажется совсем иным, и удастся создать неплохую скульптуру. Огюст несколько успокоился.

Но на следующий день его ожидал новый удар: он сделался мишенью яростных нападок. Кальметт, воспринявший его защиту Нижинского как личное оскорбление, написал в своей газете:

«Я глубоко восхищаюсь Роденом как одним из наших самых прославленных и талантливых скульпторов, но я не согласен с его суждениями по вопросу о театральной этике. Достаточно вспомнить, что, вопреки общественному мнению, он выставил в бывшей церкви святого Сердца и в залах отеля Бирон, этого бывшего монастыря, целую серию предосудительных рисунков и непристойных набросков, которые своей откровенностью и бесстыдством превосходят фавна, справедливо освистанного в театре Шатле. Я могу прямо сказать, что патологическое кривляние танцовщика на сцене в тот вечер возмущает меня меньше, чем спектакль в старом монастыре святого Сердца с участием целого полка истерических поклонниц Родена и самовлюбленных снобов. Кажется невероятным, что правительство, другими словами, французские налогоплательщики, приобрело отель Бирон за шесть миллионов франков только затем, чтобы разрешить богатейшему из наших скульпторов жить в нем. Это действительно скандально, и долг правительства — положить этому предел».

Удар был ужасный. Огюст чувствовал, что окончательно лишился прав на отель. Он не сомневался, что теперь его выселят и что судьба музея висит на волоске, если только не удастся уговорить «Фигаро» изменить свой враждебный тон.

Париж захлестнула волна благочестия. Многие, в том числе и официальные чины, смотрели на Родена как на сластолюбивого старого сатира. Его работы высмеивались, и карикатуры на них появлялись в газетах; началась кампания за немедленное выселение его из отеля Бирон. Герцогиня считала, что существует лишь один способ спасти положение.

— Огюст, ты должен извиниться и отречься от написанного в «Матэн».

Он не стал с ней спорить — слишком он был утомлен, болен и отягощен годами, чтобы вступать в борьбу, — и герцогиня сама сочинила письмо в «Матэн», в котором Огюст отказывался от защиты Нижинского; письмо она подписала его именем.

Рильке испугался.

— Мэтр, вы не пошлете это письмо!

Огюст сидел, не произнося ни слова, подавленный сознанием тщеты людских усилий. Герцогиня торжествующе посмотрела на Рильке и отослала письмо.

«Матэн», которая уже заняла определенную позицию, не опубликовала опровержение Родена. Огюст, поняв, что это