Роден - Дэвид Вейс

Он продолжал ждать решения судьбы отеля Бирон и музея; душа его жаждала покоя, но покоя не было. Летом 1914 года разразилась война. Через несколько недель немцы достигли Марны, подошли к Медону. Правительство приказало Родену покинуть Медон, чтобы не оказаться пленником. Этого нельзя допустить, поскольку он представляет собой национальную ценность. Он стал собственностью Франции — эта мысль забавляла Огюста.

Сознание своей нужности людям поддерживало его силы. Но хотя он страстно любил Францию и с возрастом это чувство все росло, он не считал, что война с Германией прибавляет ей славы. Большинство людей, в том числе и его друзья, восхваляли храбрость пуалю[144] и кричали о «боевой славе» французов, словно вернулись времена Наполеона, а он мрачно думал о том, скольких жертв будет стоить эта война. Но когда он слышал, как дети распевают «Марсельезу», его наполняла гордость за свою страну, героически сопротивлявшуюся немецкому вторжению.

Готовясь покинуть с Розой Медон, он в последний раз навестил «Бальзака»; статуя была слишком велика, чтобы перевозить ее в такой спешке, он надеялся, что не все немцы окажутся варварами и памятник уцелеет. Единственным спасением было бы повесить на доме красный крест, чтобы спасти скульптуры, но говорили, что и это не поможет.

Роза звала:

— Скорей, скорей, Огюст. Слышишь, уже стреляют пушки. Говорят, немцы вот-вот будут здесь.

Но он не мог двинуться с места. Как можно покинуть то, чему отдана вся жизнь.

Роза схватила его за руку.

— Немцы очень сердиты на тебя. В прошлом году ты отказался делать бюст их кайзера.

— У меня были веские оправдания. Я сказал, что нездоров.

— Они поняли, что это только отговорка. Сам кайзер просил тебя, немцы восприняли это как национальное оскорбление.

Огюст пожал плечами. Недовольство кайзера его мало трогало, а вот когда Рильке обиделся на него за отказ позировать его жене Кларе — это Огюста огорчило. В свое оправдание он привел те же доводы — он нездоров. Рильке в течение многих лет жил раздельно с женой: поэт не признавал помех в своей работе. Но недавно он вернулся в Берлин, стал заядлым патриотом и, не прощая больше обид, кончил переписку с Роденом.

— Тебе хватит наличных денег? — спросила Роза и вручила ему тяжелый мешок, полный десятифранковых монет.

— Нет-нет, это не то, — сказал он, возвращаясь к действительности. Неужели они оставят немцам все накопленные деньги? — Нам нужны только банкноты, — сказал он. — Принеси все, что ты скопила, Роза. Все!

Роза принесла большой пакет банкнот — грязных, затрепанных. Огюст, не торопясь, пересчитал, что ей удалось скопить. Сумма превысила десять тысяч франков. Огюст вытащил деньги, которые сам сберег, — тоже больше десяти тысяч — и с усмешкой сказал:

— Как видно, мы с тобой оба не доверяем банкам?

— У меня есть немного и в банке, — сказала она. — Тебя так подолгу не бывало.

— От крестьянской закваски так просто не избавишься, — сказал он. — Банки. — Он засмеялся. — Я знаю, что это такое, деньги всегда лучше иметь под рукой. — Он сгреб банкноты и засунул их во внутренний карман пальто.

II

Париж тоже не был спасением. Ходили слухи, что немцы прорвали фронт у Марны и скоро захватят город. Огюст не мог допустить такой мысли, он не хотел покидать Париж, но правительство ради его безопасности советовало уехать в Англию. Опасаясь, что это может подействовать на решение вопроса о музее, он не стал возражать. Но выяснить, как обстоят дела с отелем Бирон и музеем, не удавалось.

Он бродил по Парижу с таким чувством, словно видит его в последний раз, и вдруг встретил Дега. Художник стоял около Лувра, под аркой на площади Карусели. Говорили, что Дега почти совсем ослеп, но художник заметил Огюста.

— Ты постарел, Огюст, у тебя совсем седая борода, — сказал Дега.

— Я думал, ты ничего не видишь.

— Я и не вижу. На днях делал наброски, и меня чуть не сшиб один из этих проклятых автомобилей.

Огюст молчал. Неужели Дега действительно решил забыть об их ссоре?

— Старость — это мучение, — проворчал Дега. — Как дела с твоим музеем?

— Никто ничего не знает. Хотят, чтобы я уехал в Лондон.

— А я никуда не поеду, но и здесь мне негде жить. Ты слышал, что они разрушили мой дом на улице Массе? Я ведь прожил там двадцать семь лет. Они называют это прогрессом. Чудовищно!

Огюст кивнул. Он слышал, что Дега скитается по Парижу, словно бездомный бродяга, хотя ему уже восемьдесят, и по-прежнему грозит всем, хотя стал беспомощным, жалким стариком.

— Ты, должно быть, немало накопил. Подумать, сколько ты продал скульптур, — позавидовал Дега.

— Я ведь не имел постоянного источника дохода, как ты.

— Все басни.

— Так же как и разговоры о моих продажах. Я собираюсь завещать все свои работы Франции. А кому ты завещаешь свои картины? — Огюст знал, что у Дега не было определенных планов на этот счет; рассказывали, будто он со злости безжалостно уничтожал все свои картины, когда они попадали ему под руки.

— Зачем оставлять кому-то? — пробормотал Дега. — Я рисовал их для собственного удовольствия, а не для глупой публики и завистливых друзей.

— Это верно, — сказал Огюст. — Спаси нас бог от друзей.

Дега кивнул и спросил:

— Ты ведь шел в Лувр, Огюст?

— Хотел зайти на несколько минут. Как думаешь, немцы не пощадят его?

— Кто знает! Ты слышал, что мои картины теперь в Лувре, хотя я и не просил?

— Конечно. Поздравляю.

— Чего поздравлять? Люди теперь перепродают мои картины и получают в десять раз больше, чем платили мне. И когда Кайботт[145] завещал свое собрание государству, шуму было, как с твоим «Бальзаком». Правительство не знало, как поступить. А теперь мои картины запихнули в маленькую комнату, в самый угол, рядом с уборной.

— Но ты хочешь, чтобы я посмотрел их?

— Это невозможно — комната слишком темная. — В голосе Дега зазвучала мольба. — Знаешь, я никогда не придавал значения тому, что думают люди о моих картинах, но у тебя хороший глаз, ты можешь описать мне мою палитру.

III

Посетив Лувр, Огюст вместе с Розой уехал в Лондон. Он хотел увидеть своих «Граждан Кале», которые были установлены английским правительством рядом со зданием Парламента; это несколько смягчало боль расставания с Францией в такое тяжелое время.

Роза, в черном платье с белым кружевным воротничком, радовалась, что Огюст с ней, и не отходила от него ни на шаг.

Хотя вид «Граждан», удачно поставленных у Парламента, здание которого Огюсту особенно нравилось,