Роден - Дэвид Вейс

Удивительно, думал он, как ему могли нравиться эти резкие черты, размалеванная кожа. И тем не менее нравились. Видимо, он действительно был тяжело болен.

— Когда ты вернешься? — спросила герцогиня. К ней постепенно возвращалось самообладание.

— Когда вас здесь не будет, мадам, только тогда.

II

Условившись о встрече с Пуанкаре, Огюст попросил Бурделя:

— Очень прошу вас, съездите в Медон и предупредите мадам Розу, что я приеду сегодня вечером, после встречи с премьером. — Он был рад, что Бурдель не задал никаких вопросов, а просто сказал: «Конечно, мэтр».

Пуанкаре обрадовался встрече с Роденом. Премьер слышал, что мэтр тяжело болен. Предложение скульптора передать права на копии его произведений народу Франции он счел поступком великодушным, но по-прежнему оставался неразрешенным вопрос с религиозно настроенными людьми: только было страсти улеглись, как выступление Кальметта их снова разбудило.

Но когда Огюст упомянул, что сам когда-то был послушником, братом Августином, и провел несколько месяцев в монастыре, премьер сказал:

— Это уже лучше. Вот если вы сделаете бюст папы, это разрешит все проблемы.

III

Каждый день Роза трудилась не покладая рук — убирала, шила, стряпала, не оставляя свободной минуты, только это и спасало ее от мрачных мыслей. Огюст никогда еще так долго не отсутствовал даже во времена романа с Камиллой.

Роза была в своей комнате, когда Бурдель привез весть от Огюста. Если он не появится в ближайшие дни, думала она, значит, она его больше не увидит. Не погуби его эта слава, все было бы иначе.

От неожиданности Роза чуть не уронила статуэтку, которую держала в руках, смущенно засуетилась. Ехать сюда из Парижа далеко, уже поздно, и Антуан, должно быть, проголодался.

— Антуан, вы должны перекусить, — предложила она.

— Спасибо, Роза, но вам лучше подготовиться к встрече мэтра.

И когда она забегала, не зная, за что приняться, он спросил:

— Вы знали, что он болел?

— Болел? — Роза побледнела. — Нет. Я не могла к нему попасть. Что с ним было?

— Доктор говорил, бронхит, но мне кажется, он просто переболел «герцогиней инфлюэнцей».

Роза поджидала Огюста у ворот. Она не сказала ни слова, просто подошла и взяла его протянутую руку. Постаревшим и усталым выглядел он, но слава богу, не больным.

Он сказал:

— Здравствуй, милая.

Она ответила:

— Здравствуй, дорогой.

Вместе они направились в мастерскую. Она воскликнула:

— Огюст, я понятия не имела, что ты болел, я бы сразу приехала!

— Знаю, знаю, — ответил он.

Огюст обошел мастерскую, проверяя, все ли на месте, не отпуская Розу от себя.

— Я должен сделать Христа, — вдруг сказал он.

И она подхватила:

— О, это будет шедевр, я уверена.

IV

Последующие месяцы Огюст работал то в Медоне, то в отеле Бирон, но ночевал всегда в Медоне.

После посещения Пуанкаре никто его больше не беспокоил, но в начале 1913 года, когда кончался срок аренды, Огюст снова забеспокоился. А когда Министерство изящных искусств потребовало от него опись всех работ, его мрачные предчувствия возросли.

Огюст потратил на опись несколько недель и с удивлением узнал, что его произведения оценены в шесть миллионов франков. Он был миллионером, хотя по-прежнему наличных денег было мало. Он предоставил опись министерству, уверенный, что они не поверят этим цифрам, — он и сам не верил. И стал ждать. Шли месяцы, но ни об отеле Бирон, ни о музее ничего не было слышно. Начался 1913 год, срок аренды истек, но никто не предлагал ему выехать. Не грозили выселением, но и не обещали продлить аренду или создать музей.

Как-то в ветреный мартовский день, когда Огюсту казалось, что терпению приходит конец, его посетил Буше.

Это вторжение было Огюсту не по душе. По мере того как известность Родена росла, Буше к нему все больше охладевал. Казалось, со славой Родена росла и зависть молодого скульптора. Огюст все еще вынашивал замысел создания фигуры Христа. На этот раз Буше не был, как обычно, беспечен и жизнерадостен, он выглядел бледным и осунувшимся.

— Вам известно что-нибудь о Камилле? — мрачно спросил он.

— Нет.

— Но вы ведь знаете, что у нее было несколько припадков?

— Да.

— И вы ничего не предприняли? — осуждающе спросил Буше.

— Господи! — воскликнул Огюст. — Что я мог сделать? Я пытался ей помочь, но она отказалась. И тогда я оставил ее в покое.

— Но она была больна, душевно больна. И вы не чувствовали угрызений совести?

Огюст растерянно спросил:

— Чем я мог ей помочь?

— Устроить выставку ее работ.

— Я устроил. Когда она узнала, то забрала работы обратно.

— И вы больше ничего не могли сделать?

— Что случилось, Альфред?

— Вчера… — Голос Буше сорвался, и несколько минут он не мог продолжать. А затем взволнованно заговорил: — Это было ужасно. Она много дней не выходила из своей мастерской, ничего не ела, сидела с закрытыми ставнями. При свете свечи на коленях молилась перед гипсовой статуей святой девы, которую, видимо, сделала сама, ласкала ее и шептала: «Моя дорогая». Никого не узнавала, даже брата Поля. Словно ребенок, который впервые исповедуется в своих грехах. Когда ее брат попытался открыть окно, проветрить комнату, она села в угол и стала биться в припадке. Брат вынес ее из мастерской. Камилла сопротивлялась, царапалась, кусалась.

— И он отвез ее в другой дом для умалишенных? — тихо спросил Огюст.

— Он тоже называется приютом, уход там лучше. Только ничто уже не поможет. Слишком поздно. — На глазах у Буше были слезы. — Огюст, это полный распад личности. Она безумна. Неизлечима. Когда я привел ее к вам, не думал я, что все так печально кончится.

Огюсту хотелось сказать многое, но он лишь промолвил:

— Франция потеряла прекрасного скульптора.

Глава 50

I

Огюст твердил себе, что поступил в отношении Камиллы так, как поступил бы на его месте любой здравомыслящий, разумный мужчина. Он пытался забыться в работе, но теперь это было ему не по силам. Самообман не подействовал, весть об ухудшении состояния Камиллы не прошла даром. Частые приступы тошноты и головокружения не оставляли его. Он научился не обращать внимания на боль в суставах и онемение, хотя работать приходилось все труднее. Но не мог относиться философски терпеливо к острым головным болям, они мучили его слишком часто, и после таких приступов он чувствовал себя совсем немощным. Болезни застали Огюста врасплох, прежде он никогда не жаловался на здоровье. Угрызения совести и тоска, одолевавшие его, усугублялись физическим недомоганием. Может быть, думал он, ему, как Камилле, грозит нервное расстройство. О своих недугах он не говорил никому, даже Розе, и старался