Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

похлопывая руками по щекам и пританцовывая, стояли автоматчики… Гауптман Бруно (лицо действительное) нетерпеливо ходил взад-вперед. «Нужно приучить население к дисциплине. Лейтенант, пересчитайте людей и доложите. Укрывающихся привести и расстрелять!» – «Господин гауптман, – вмешался переводчик из русских предателей, – я здесь многих в лицо знаю, поручите это мне». – «Идите».

Лида, не подозревая, еще спала. Получилось так, что немец, заглянувший в окно, ее не увидел, так как топчан, на котором спала Лида, находился под самым окном, а мать, вышедшую по делам на улицу, немцы сразу же затолкали в колонну.

Проснулась она только тогда, когда хлопнула дверь и в комнату ворвалась струя холодного воздуха. «А, красавица, так ты, оказывается, еще понеживаешься… Недурно, недурно», – ухмыльнулся переводчик, пожирая взглядом грудь девушки, юную спелость которой не могло скрыть тонкое одеяло. «Спешу довести до твоего сведения, что гауптман Бруно решил расстрелять тебя за неподчинение немецким властям. Теперь твоя жизнь в моих руках – немцы со мной считаются, и, конечно… в твоих…» Переводчик, упав на топчан, стал судорожно срывать с Лиды рубашку. «Негодяй, подлец! Тьфу на тебя!» Лида так толкнула переводчика, что он бревном грохнулся на пол. «А ну, одевайся живо!» – заорал переводчик с перекошенным от злости лицом и, выхватив пистолет, направил его на Лиду. «Ты думаешь, предатель, тебе все позволено? Погоди, будет и на нашей улице праздник!..» Разъяренный переводчик со всего размаха стукнул Лиду кулаком в грудь и, полуодетую, заставил выйти на улицу.

Вот наша армия отомстит

«Почему так долго? – обратился Бруно к переводчику. – Из-за вашего промедления задерживается мероприятие». – «Я не виноват, господин гауптман, она не хотела идти». Переводчик указал пальцем на Лиду. «Расстрелять!» – приказал Бруно. Солдат, стоявший рядом, поднял винтовку и прицелился. «Что вы делаете, ироды!..» К солдату рванулась мать Лиды. «Назад, старая!» – заорал переводчик. Солдаты, заломив руки матери за спину, затолкали ее в колонну и уперлись в грудь автоматами. «Доченька моя… Не убивайте мою Лидочку», – задрожал над заснеженным полем душераздирающий плач матери.

В сознание Лиды, восемнадцатилетней беловолосой красавицы, до самого последнего мгновения никак не могла вломиться мысль о смерти. Порой ей казалось, что все это просто злая шутка, и когда после повторного приказания гауптмана солдат снова прицелился, Лида улыбнулась, словно говоря: «Я понимаю, вы шутите…» Руки солдата дрогнули. «Пли!» – скомандовал гауптман. Раздался выстрел. По щеке Лиды потекла алая струйка… Лида по-прежнему улыбалась. «Негодяй, ты что?» – Бруно вырвал у солдата винтовку и прицелился сам. Лида обеими руками вцепилась в ствол: «Не стреляйте, я не хочу умирать! Мама, мамочка!» Палач выстрелил. Лида упала на колени. Вторая алая струйка покатилась по ее шее за платье. «Сволочи, вам наша армия отомстит за меня», – прохрипела Лида. Гауптман с силой потянул к себе оружие, но вырвать не смог. Руки Лиды еще цепко сжимали ствол. Тогда он ударил в грудь девушки сапогом, но безуспешно. Бруно потянул за курок еще и еще раз…

«Люди! Сколько они будут пить нашу кровь?» – крикнул кто-то в толпе. Толпа заволновалась… Мимо стрелявшего пролетел обгоревший кирпич и шлепнулся у ног гауптмана. Над головами людей угрожающе завизжали автоматные очереди.

Наконец немцам удалось навести порядок. Людей увели на работу, оставив возле трупа часового. Неподалеку лежала потерявшая сознание мать.

Мать на груди сына…

Часть, в которой в качестве командира взвода находился Николай Пашковский, вела наступление в районе д. Прудок. Старший лейтенант, отпросившись на три часа домой, поспешил в родную деревню.

Мать, повиснув на шее сына, долго не могла вымолвить ни слова. «А где же Лида, мама?» – спросил Николай. «Нету, сынок, нашей Лиды… Убили ее немцы». Насквозь промоченная слезами матери гимнастерка прилипла к груди Николая. Сжав обеими руками голову матери, Николай долго глядел мутными глазами в это милое, исстрадавшееся, морщинистое лицо.

Мать рассказала, как, придя в сознание, она пыталась унести труп дочери, но, отброшенная ударом сапога солдата, снова упала без чувств. «Тогда, – сквозь слезы, вытягивая из себя каждое слово, продолжала мать, – я решила унести нашу Лидочку ночью!..»

Но ее на том месте не оказалось. Никто в деревне не знал, где находится труп. И только спустя месяц труп обнаружили под порогом дома деда Гараськи. Немцы оторвали доски, затолкали под них труп и прибили снова. Дед Гараська ничего об этом не знал, так как всю операцию немцы проделали ночью.

Николай за все время не проронил ни слова, а уходя, сказал: «Не плачь, мама… Я им отомщу…»

Месть

Николай Пашковский не щадил себя. Немало захватчиков нашли свою погибель от руки старшего лейтенанта. Иногда товарищи стремились удержать его от безумно храбрых поступков, но безуспешно. Его односельчане и сослуживцы, в частности Кондрат Пугаченко, нынешний бригадир сельхозартели, так рассказывает о смерти друга.

Прижатая к земле шквалом пулеметного огня, рота не в силах была подняться. Рядом и через одного лежали мертвые товарищи. Казалось, атака захлебнулась окончательно. Связной, устроившийся в глубокой снарядной воронке, сообщил, что роте послано подкрепление и одновременно соседняя рота проводит окружение противника с тыла… Командир полка просил продержаться несколько минут…

«Не будем ждать», – решил Николай. Раненный в руку, он, собрав последние силы, крикнул: «За кровь наших близких и родных, за нашу израненную землю, вперед! Бей фашистов!» Схватив автомат, вывалившийся из рук мертвого сержанта, Николай устремился вперед, но упал через несколько метров, подкошенный пулей врага. Пораженная смертью любимого командира, рота с диким «ура» рванулась к вражескому доту.

Последняя опорная точка врага в этом районе была уничтожена.

Вместо эпилога

Рассказ о смерти Лиды и Николая Пашковских мне много раз приходилось слышать от односельчан. Я решил рассказать об этом в газете с тем, чтобы вскрыть еще одну из подробностей тех злодеяний, которые совершали гитлеровцы на белорусской земле. Пусть в сознании поколений никогда не сотрется память о невинно павших от руки фашистских палачей, жертвах! Пусть все читатели газеты преклонятся перед горем одинокой матери – Пашковской Маланьи Даниловны, проживающей в д. Прудок Мозырского р-на, Гомельской обл. Пусть никогда не стирающимся клеймом останутся на оставшихся в живых и скрывающихся от справедливого суда убийцах слова бедной старушки, которые она произносит, глядя на портреты Николая и Лиды: «Детки мои, за что они вас погубили?.. Ироды, ироды!»

Татарцев В.

8 апреля 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 72. Л. 127–129 об.

№ 268

Прорыв блокады: как это было

18 января 1943 года. Мы жили в местечке Синявино Ленинградской области. Целую неделю шли жестокие бои, и наша семья вместе с другими тремя семьями укрывалась в большой землянке. И вот в полдень 18/I-43 г. страшная канонада боя сменилась затишьем. Моя мама, самая храбрая из женщин, вышла из землянки посмотреть, что случилось. Через несколько минут мама возвращается, женщины начинают ее ругать, зачем она выскакивает под пули, когда у нее четверо маленьких детей, но мама, взволнованная и радостная, перебивая их, кричит: «Наши идут! Наши солдаты уже у соседней землянки». И вот первые бойцы подходят к нашей землянке, радостные женщины обнимают, целуют солдат. И вдруг одна из них замечает, как из соседнего леса, противоположной той стороны, откуда пришли наши, выходят тяжелые танки – один, другой, третий… Лица женщин помрачнели, бойцы насторожились – опять предстоит жесткий бой. Но в это время кто-то из бойцов крикнул: «Товарищи, так это же наши ленинградцы!» А еще через несколько минут танкисты и пехотинцы бросились друг другу в объятья, громкое «ура» разнеслось над поселком, взлетели в морозный воздух сотни шапок. Так встретились войска Волховского и Ленинградского фронтов, прорвав блокаду Ленинграда.

Я не видела этой встречи, я слышала о ней из рассказов мамы. Мне было одиннадцать лет, но в те суровые дни я была прикована к постели (в августе м-це 1942 г. меня ранило, оторвав правую руку и ступню левой ноги). Две