Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

В отряде нас встретили приветливо, раненым оказали первую помощь, накормили вкусным ужином и разместили всех в шалашах. Почувствовав себя в безопасности, среди своих людей, мы быстро уснули крепким сном. Но не проспали и полчаса, как в отряде объявили боевую тревогу. Командир отряда объяснил, что отряд окружен и находится в большой опасности.

«Сейчас примем бой, – сказал он. – Стрелять без промаха, патронов в запасе нет. Занимайте удобные позиции и маскируйтесь».

Партизаны действительно заняли удобные позиции: кто спрятался за дерево, кто за пень, а кто залез на дерево и спрятался в его ветвях. Поскольку я работала радистом, мне приказали находиться в центральном шалаше, где были больные и раненые.

Катя и остальные наши разведчики с винтовками и автоматами в руках залегали под кустами вместе с партизанами.

Начался жестокий бой. Немцы не жалели патронов, стреляли куда попало почти беспрерывно. На опушке леса у них стояли подводы с боеприпасами. Только и слышно было, как немецкий офицер выкрикивал: шнель, шнель. И солдаты, согнувшись, пробирались к шалашам. Пули проносились в разных направлениях, впивались в деревья задевали ветки, вонзались в землю. Меткими выстрелами партизаны уничтожали фашистов, почти ни одного патрона не пропадало даром. Положение немцев было невыгодное, не видя партизан, они лезли на рожон и погибали, не успев понять, откуда стреляли.

Вдруг послышался слабый стон. И через несколько минут к центральному шалашу несли раненную в голову Катю. Узнать ее было невозможно, все лицо залило кровью. Пуля попала в висок, задела глаз и вышла с другой стороны. Она потеряла сознание. Санитары наложили повязку и уложили ее в шалаше. «Рана тяжелая, – сказала санитарка, – видно, отжила девушка».

Я сидела рядом с Катей, недавно жизнерадостной и веселой, теперь тяжело раненной в голову. Хотелось сказать ей ласковые, утешительные слова, но она была без памяти. Ее молодое тело по-прежнему было прекрасно, но голова, вся забинтованная, с кровавыми пятнами, казалось, принадлежит не ей и нагоняла тяжелые думы о постигшем ее несчастье.

Бой продолжался. Ни один немец не прошел к шалашам. Один за другим они падали от партизанских пуль. Наш молодой пулеметчик, немало положивший фашистов, был ранен в ногу, сгоряча подумал, что ранение тяжелое, и застрелил сам себя, не желая живым попадаться в плен. Погибли еще три партизана. Бой продолжался 12 часов и кончился победой партизан, которые потеряли 4 человека, а уничтожили не меньше сотни. Наступила темнота. Немцы отступили с большими потерями. Замолчали пулеметы, не слышалось ни одного выстрела. Трупы немцев лежали в разных положениях. Раненых они подбирали и утаскивали на подводы, а мертвых не трогали, боясь, как бы самим не стать мертвыми.

Находясь около Кати и внимательно следя за нею, я поняла, что она пришла в сознание.

«Катюша, бой уже кончился, – сказала я. – Михаил твой жив. Ты крепись, мы тебя обязательно вылечим». Я смотрела на ее губы, но они не отвечали, а болезненно передергивались. С забинтованной головой Катя ничего не видела. Михаил подошел ко мне и тихо спросил, цел ли у Кати глаз.

«Не знаю, – ответила я. – Когда принесли ее, все лицо было в крови, невозможно было увидеть глаза».

«Я слыхал, что выбило у ней глаз, – опустив голову, сказал он. – Кому она теперь будет нужна».

Я с презрением посмотрела на Михаила и подумала: какой же ты бессердечный человек.

«Ты, кажется, любил ее, а случилась беда – разлюбил, – сказала я. – Она будет нужна всем, она боролась за свою родину и в этой борьбе потеряла глаз, и тебе бы следовало поддержать ее в эту тяжелую минуту. Она ведь любит тебя».

«Сейчас не то время, чтобы сидеть около возлюбленных и утешать их. Тяжело раненных здесь добивают, чтобы в случае погони за нами не попались они живыми, а то немцы их на крючки под подбородок вешают, тогда смерть наступает не скоро и мучительно. И нам с ней будет возни меньше, и ей – одно мгновение, и конец, – говорил Михаил. – Лицо у ней, наверно, обезображено, она будет не жить, а мучиться».

«Нет, Михаил, никто не поднимет руку на Катю, – сказала я, – пока живы ее товарищи, она всюду будет с нами, как самый лучший и боевой друг. И командир никому не позволит тронуть Катю».

После боя был дан приказ немедленно уходить в другое место. Командир попросил Михаила сделать для Кати носилки, но он отказался.

Но и обошлись без его помощи, сделали носилки-сани, хорошие и прочные.

Отряд вытянулся вдоль тропинки и в темноте молча двинулся в путь. Люди, уставшие после боя, ели волокли ноги, ступая по болотистой местности. Катю несли то одни, то другие, часто меняясь.

Трудный путь был позади. Остановились в большом партизанском отряде, где была отдельная палатка для раненых.

Снимая повязку с головы Кати, врач обнаружил, что глаза одного нет, другой цел и невредим.

«Не отчаивайся Катюша, я тебя полностью вылечу, – сказал он, – шрам будет почти не заметный, а глаз вставишь после войны, точно такой же, как твой».

Наш разговор с Михаилом Катя слышала с начала до конца. Но никто не видел и не чувствовал ее переживаний. С тяжелой раной слышать дерзкие слова своего самого близкого человека было для нее просто пыткой.

Она тихо говорила врачу: я не хочу жить, не нужно лечить меня, жизнь для меня кончена, я больше никому не нужна, такая безобразная.

«Нельзя так падать духом, Катюша, сейчас идет война, ты потеряла глаз, а другие потеряли руки, ноги, сгорают заживо, умирают от тяжелых, смертельных ран. Подвергаются зверским пыткам, попадая в плен».

«Катя, ты совсем не безобразная, ты такая же, какой была раньше, – сказала я ей. – Не отчаивайся, забудь навсегда Михаила. Ему больше никогда не найти такой, а тебя полюбит другой человек, полюбит искренне и верно».

Мы оставили Катю на лечение, а сами стали продолжать свою работу. Уходя, сказали ей: как только вылечишься, приходи к нам, мы будем ждать тебя, как самого лучшего, близкого друга.

Примерно через месяц она пришла к нам, такая же веселая и жизнерадостная, какой была до ранения. На голове была легкая повязка, прикрывающая раненый, вытекший глаз. И вновь стала помогать в выполнении боевых заданий.

Тюленева А.Я.

г. Москва.

11 июня 1961 г.

Опубл.: Самый памятный день войны. Письма-исповеди. М., 2010. С. 368–372.

№ 271

Нам есть c кого брать пример

Воскресение. Утром 22 июня 1941 г. Заняли весь двухэтажный троллейбус, окна закрыли зеленым ветками и цветами и с таким комфортом подкатили к Коптево. Поток вернулся с весенней практики. Теперь надо ехать за последними покупками и по домам, на каникулы.

Дануся Яворская долго перебирала в руках трикотажную кофту – годится или не годится маме. Все вместе решили, что годится, не важно, что цвет ярко-красный. Пошли дальше по улице Горького и в следующий магазин зайти уже не успели, на площади Пушкина радио известило – началась война.

Растерянно глядела Дануся на купленную кофту. К чему теперь она, ведь мы сестры запаса. Скорей обратно в институт. Оттуда нас направили дежурить в больницу им Лесгафта, а через несколько дней Катя Иванова, Дануся Яворская и много других наших девчат стали первыми девушками-добровольцами Ленинградского района, ушедшими оборудовать госпиталь и работать в нем. У Майи Шавлович было специальное среднее фельдшерское образование, но в госпиталь ее не взяли. Несколько недель Майя с утра и до ночи пропадала где-то, а потом сказала: «Проводите и меня. Поезд идет с Белорусского вокзала». Страшно нам стало за нее – беспечная, хохотушка, хватит ли на все сил? Снабдили ее карманным русско-немецким словарем с жирным пятном на обложке от маминых пирогов, отдали теплый шерстяной платок, проводили.

Вера Волошина не появилась в институте после практики. Видели ее потом уже в военной форме. Позавидовали – она сильнее и выносливее нас, а нам ответили в райвоенкомате: «Продолжайте учиться».

Жизнь разбросала нас, питомцев Кооперативного института, по разным местам страны. Много лет снился один и тот же сон – входит Майя, живая, настоящая. Но до сих пор так и не знаю ее судьбу.

В 42-м году «Огонек» писал, как прыгала Нина Цалит, закадычная подруга Веры,