Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

Вскоре мы начали подготовку кадров санитарных инструкторов и санитаров для фронта и сами еще занимались полным днем, а в ночное время боевые воздушные тревоги. И так быстро мы стали военными командирами. Дальнейшая служба в МПВО страны и последнее время в автомобильных частях, где охраняли здоровье солдата, который очень много и упорно трудился и выполнял боевую и политическую учебу. Я сделала вывод, что мы выполняли большую и ответственную работу, защиту рубежей Заб[айкальского] фронта.

День Победы!

9 мая 1945 г. я встретила на станции Дарасун, поселок Ульзутуй – в этом поселке мы, офицеры, размещались на квартирах. Этот день мы ожидали все время, следили за сводками Совинфорбюро. Вот он настал, мы еще узнали в ночное время. Утром к нам прибыл член военного фронта, все было подготовлено, все были одеты в парадную форму. Встреча с членом военного фронта состоялась на большой открытой местности, где быстро была подготовлена импровизированная трибуна. Я с девушками-солдатами подготовили оформление ее. Командиром части было организовано все: весь автомобильный транспорт был мобилизован, украшен для перевозки населения и катания детей. Я не могу выразить той радости, конечно, было и много слез: народ ликовал, обнимали воинов, играл духовой оркестр, и было такое общее свободное у всех дыхание, все кричали: «Ура, Победа!» Целый день было катание детей, а их было, кажется, больше, чем взрослых, не было предела этому радостному дню, который мы ковали вместе с тружениками тыла.

А вечером в части состоялся большой вечер воинов, посвященный Дню Победы. Солдаты, девушки выступили с большой художественной программой.

После этого праздника многие солдаты-девушки демобилизовались для продолжения учебы в учебные заведения, другие получили отпуска на Родину.

А 17 мая 1945 г. я из армии уволилась, так как мы с мужем имели уже дочь Ларису. С мужем я служила в одной части, он тоже был офицер. В1949 г. у меня родилась вторая дочь, Людмила…

Ступина Е.К.

г. Иркутск.

4 апреля 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 70. Л. 127–129 об.

№ 265

Распятая юность

Когда свинцовые дожди войны хлестали край «коханья» и «вэсэлых спив», когда тысячи бомб, снарядов долбили грудь красавицы-колхозницы Украины, ей, Ане Якушовой, озорной, с черными, как смоль, кудряшками девчонке из Днепропетровской области, села Зеленый Гай, было только 18 лет. Зачем война? Зачем? Протестующий внутренний голос Ани неотвязчиво, неотступно ставил такой вопрос.

Ответа не было и не могло быть. Ведь ее глаза еще не успели разглядеть наряды всех цветов, всех красок родных мест, а сердце юное еще не вобрало в себя всех драгоценных, алмазоподобных щедрот матушки родины, ее подарунков, уготованных на счастье свободному советскому народу, в том числе и ей – быстроногой, проворнорукой колхознице вечесельчанке.

Только что стали распускаться лепестки ее юности, только начали вырисовываться радужные цвета надежд, веры в счастье будущего, как она со своими подругами попала в руки жестокого врага – немецкого фашизма.

Ее сверкающая юность потускнела в лапах гитлеровских зверей еще на родине, и она была предназначена для дальнейших мук, подобных средневековому колесованию, в германских концлагерях.

Там изверги все человеческие права Ани впрессовали в один позорный цифровой знак – в номер 33502, и на этом знаке, как на кресте, совсем распяли и тело и душу девчонки – юной патриотки. Четыре года – срок немалый – была натянута, как струна, Анина жизнь, вернее, не жизнь, а агония.

Теперь, если присмотреться на эту бесправную жизнь глазами не Ани, а Анны Федоровны, то можно сказать, что этот кусок жизни похож на туго смотанный клубок кошмарных лент за № 33502. Перематывание этого клубка, только путем воспоминания и то потрясает до глубины души человека, будь он от рождения в крайней хладнокровности и безразличности ко всему.

Бывшая девчонка Аня Якушова[100], а ныне полноправная свободная гражданка Анна Федоровна Супрунова, мать уже взрослых двоих детей, на пятом десятке лет своей жизни не может без слез рассказывать, вспоминать о прошлом, горьком, прожитом в стране «цивилизованных вандалов», фашистских чистокровных арийцев – этих мастеров смерти.

Да, Анна Федоровна грустно повествует о себе и, как живая свидетельница, громко обвиняет еще живых преступников-убийц, подручных бесноватого Адольфа Гитлера и его кровавых сатрапов, теперь протягивающих свои забрызганные кровью людей руки за «майской милостью» своих доверенных покровителей из рейхстага ФРГ.

Вслушиваемся в этот нехитрый cкaз Анны Федоровны[101] и чистой правды слово, как хрусталь воды светлого ручья. Вот что говорит она: Родилась я в 1924 году в семье хлебороба Якушова Ф.Н., жителя села Правда Орловской области. Там же и закончила 3 класса сельской школы.

Двенадцатилетней девочкой я была перевезена родителями в Днепропетровскую область, в село Зеленый Гай. В четырнадцать лет я была трудоустроена в местный колхоз «Коминтерн». Радовалась тому, что я являюсь нужным человеком в такой большой, дружной и сильной семье.

Это моя радость и трудовая гордость продолжались не долго, всего скоротечных пять лет. С приходом немецких оккупантов все перевернулось вверх дном, как говорится.

Летом в 1941 году после многократного «хования» полицаи взяли меня под конвой. Отец и мать от этого свалились в постель. Первый – отец скоро после этого от расстройства умер (он носил в груди белогвардейскую пулю со времен революции 1918–1919 гг.). Поставщики в немецкое рабство в то время были у нас кулацкий ублюдок, староста Прокопец, и его телохранители, немецкие добровольные опричники – полицейские – Холод Алексей и Кущий Афанас.

Первый – Холод расстрелян, а эти два иуды и ныне живут дома. Я была взята названными слугами гитлеровцев вместе с тремя подругами: Чернобай Галиной, Бордаченко Катей и Приставкой Саней. Мы были доставлены на немецкую биржу.

На бирке мы держали экзамен на выносливость: два дня нам ничего из пищи «не полагалось» выдавать. После этого всех «надежных рабов» погрузили, как скот, в товарные вагоны по 50–60 человек и, закрыв наглухо двери и люки, при усиленной охране, с собаками отправили со станции Письменной на запад, к границе Германии.

Наш 4-суточный путь был бесчеловечен и кошмарен. Мы, закупоренные и голодные, самоотравлялись своими же потовыми испарениями. Почти в каждом вагоне смерть тешилась молодежными покойниками. Вопли, рыдания и стоны сопровождали «бал проклятия» во всю дорогу от станции Письменной до второй биржи, уже на территории Германии.

Там на автомашинах нас развозили по лагерям. Я с моими подругами, оказавшимися выносливыми наравне со мной, была доставлена в город Липштадт. Загнали нас в грязные и пахнувшие каким-то смрадом бараки с нарами в три этажа. Пять месяцев нас держали в жутком кольце эсэсовского конвоя, гонявшего нас – дарованных работниц в разные заводы города на «арбайт».

Ночью же охрана буквально спрессовывала нас, изнуренных, ежечасно обиженных и голодных работниц, смертной тишиной. Мы с Галей, не выдержав физического и морального гнета, сделали побег. Три дня без пищи, если не считать траву и листву, и без сна бродили мы в неведомых лесных чащах, держа курс на восток, на Родину, милую Родину. Но увы! Наши муки не окупились, а, наоборот, многократно увеличились.

Город Олейда и его окрестности, по неведению и без ориентировки нам, беглецам, оказавшийся на нашем пути, стал непроходимым кордоном для таких жертв, как мы с Галей. Стражники, поймав нас, со скрученными руками отдали в руки фашистского «правосудия» и втолкнули в отдельные камеры городской тюрьмы.

Это была интернациональная смертоносная обитель со стенами, сплошь исписанными на разных языках. Это была казематина кошмарных тайн и хранилище прощальных летописей и проклятия всех жертв, оставивших на стенах для истории свидетельские показания о бесчеловечности нацистских чиновников. Одна из важнейших форм следствия – это избиение до шокового состояния допрашиваемого.

Без этого гитлеровские юристы не могут и не пытаются проникнуть в суть дела. При первой же минуте моего допроса им – юристам – понадобился «законный удар» меня в правую область головы, отчего я, потеряв сознание, упала. И только