Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

«осталась дарованием жизни очень недовольна, что и высказала отцу (А. Б. Евангулову, в действительности отчиму Ивановой. — Г. К.)» при свидании. Тот не ожидал этого и был поражен поведением своей падчерицы. После этого

смотритель, обходя камеры, зашел к ней и спросил, как понимать ее реакцию: это рисовка, или она на самом деле не рада сохранению жизни? Елена Иванова подтвердила, что она действительно расстроена таким исходом, и объяснила: «Я работала в „партии“ вместе с Траубергом; хотя я и не такая крупная фигура, но мы делали с ним одно дело, он более продолжительное время, я меньше, и мы должны понести одинаковое наказание, мы должны вместе умереть».

В эту минуту ее, по выражению Иванишина, «начали душить горловые слезы, которые закапали и из глаз». Иванова добавила: «Я с этой мыслью (о смерти. — Г. К.) вполне свыклась за три месяца заключения»2362.

Трауберг по-прежнему вел себя на редкость хладнокровно и всё время читал книги. Он только осведомился у смотрителя днем 13 мая, в котором часу вывозят смертников и стоит ли ему раздеваться и ложиться спать. Ждать отправки на казнь ему и Масокину пришлось до часа ночи 16 мая2363.

***

С каким чувством Карл ожидал смерти? Что скрывалось за его железной выдержкой?

Клапина приводит следующие его слова: «Вы, русские, — умираете счастливыми. Я умру — спокойным»2364.

В уже цитированном выше письме к брату Эдуарду от 1 мая, т.е. еще до процесса, глава ЛБО так описывал свое настроение перед неизбежным концом:

«Через девять дней меня больше не будет. Издали это выглядит, может быть, страшно, но это не так. Я спокоен, спокоен и, если бы не было жалко маму и Эллу, был бы даже весел. Уже давным-давно мечтаю окончить жизнь на виселице. И вот настал этот час. Но чувствую себя немного обманутым жизнью: я хотел умереть осенью, под дождем и на ветру, а выходит весной, в мае. Такое вот несоответствие. Но из-за этого не стоит переживать. И сама смерть — она не страшна, а очень проста, надо только смотреть ей прямо в глаза. <...> Об одном жалею: ты знаешь, я мечтал отомстить баронам, но мечта осталась мечтой. Может быть, вместо

меня появится кто-то другой. — Еще раз жму руки и целую. У Латвии и России светлое будущее! Всем удачи в работе... Последний год был самым прекрасным в моей жизни. Кончина еще прекраснее. Я доволен... Будьте все счастливы!»1

Ю. М. Зубелевич цитирует отрывок из послания Трауберга к товарищам, относящегося к 11 мая:

«Вчера кончились прения сторон, сегодня будет объявлен приговор, и через день, через два, прежде чем эта записка дойдет по назначению, труп мой, один или с трупами некоторых товарищей, будет покоиться на Лисьем Носу среди трупов дорогих моих соратников. <...>

А я? Я буду душой среди вас до того мгновения, когда петля лишит меня сознания. А теперь жму руки и целую. Привет мой всем товарищам. Светлых дней, кипучей работы желаю возможно скорее»2.

Около часа ночи 16 мая Трауберга и Масокина отправляли из Трубецкого бастиона в Лисий Нос. По свидетельству Иванишина, глава ЛБО был по-прежнему спокоен и «твердо расписался в денежной книге и на описи вещей, а Масокин дрожал, перо прыгало по бумаге и еле расписался»3.

Казнь состоялась в 3 часа 35 минут. Тела повешенных, как и обычно, были преданы земле рядом с местом казни4.

Раупах воспроизводит рассказ своего знакомого, родственник которого присутствовал в Лисьем Носу во время исполнения приговора над Траубергом и Масокиным: «...Увидев виселицу, Масокин вдруг потерял душевное спокойствие, стал убиваться и зарыдал, как ребенок. Трауберг подошел к нему, обнял, прижал его голову к своей груди и всеми силами старался облегчить душевные страдания своего предателя»5.

Капитан, как и положено, покинул свой корабль последним.

«Мне выпала роковая доля посылать своих самых близких дорогих людей на смерть и по их трупам взойти на эшафот».

Konstants Z. Georg Šenberg (1915-1989). Lр. 31. Перевод Т. Пумпуриньша; курсив наш.

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 14.

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 511.

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 316, 317.

Раупах Р. Р. фон. Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 78.

Заключение

В завершение хотелось бы предложить свое видение нескольких проблем, поднятых в книге. Первая из них — имел ли ЛБО право бороться против власти, существовавшей в Российской империи в 1906-1908 гг., и вести эту борьбу методами революционного насилия, посредством террористических актов?

Еще во второй половине XVIII в. передовая общественная мысль Европы выдвинула гуманитарные ценности, которые представляются нам (и представлялись ЛБО) истинными и справедливыми, — парламентаризм, свобода совести, слова, печати, собраний, презумпция невиновности, неприкосновенность личности и невозможность лишения ее свободы без постановления суда, независимость судебных органов от центральной власти, недопустимость пыток и жестоких наказаний.

В течение XIX и в начале XX в. к этим ценностям прибавились идеи социального гуманизма, т.е. неприятие массовой нищеты, приниженности людей физического труда, нехватки земли у крестьян и тяжелых условий жизни рабочих. Выдвинутые в то время социалистические программы — от радикальных (большевистское течение русской социал-демократии, анархисты, максималисты) до умеренных (эсеры и большое число социал-демократов разных стран) — совсем не кажутся нам, в отличие от ценностей гражданской свободы, бесспорными. Однако сама постановка вопроса о социальной справедливости, о помощи голодным и раздетым людям, о необходимости ликвидировать условия, ведущие к нищенскому существованию громадной части населения, была правильной и отвечала назревшим потребностям народа и общества.

Российская империя в начале XX в. была страной вопиющей политической и социальной жестокости, пренебрежения ко всем правам личности и даже к человеческой жизни. Бесправие, нищета, произвол власти и имущих слоев населения (особенно землевладельческого дворянства) бросались в глаза, и примеры всего этого приводятся в нашей книге.

Манифест 17 октября 1905 г., объявивший о введении народного представительства и гражданских свобод, не привел

к изменению ситуации. Государственная Дума имела ограниченные права, и первые две Думы были распущены императором. К тому же после роспуска II Думы власть в одностороннем порядке изменила избирательный закон. Управление, по сути, осталось таким же, каким было до издания Манифеста, — авторитарно-самодержавным и бюрократическим.

Конечно, нельзя не признать, что появились