Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

адвокатов (скорее всего, Соколова) — называет Никифорова одним «из самых свирепых военных судей», «настоящим садистом», который любил говаривать: «Мне бы только не были моложе 17 лет — всем будет 279 ст[атья] (XXII книги Свода военных постановлений, предусматривавшая смертную казнь. — Г. К.)»1.

Керенский, напротив, изображает Никифорова чуть ли не гуманистом: «Будучи очень набожным, он ходил молиться в церковь всякий раз перед вынесением смертного приговора»2318.

Возможно, наиболее объективную характеристику Никифорову дает Раупах: «...Человек неплохой, но только очень уж бесхитростный, понимавший все жизненные явления только с точки зрения „доброго старого времени“. Он ненавидел всякое новаторство, а революционное в особенности».

Видимо, именно идеологической установкой, а вовсе не свирепостью и садизмом объяснялась жесткая и резкая манера поведения этого судьи.

О подсудимых Раупах отзывается следующим образом: «Кроме предателя Масокина, сидевшего на суде отдельно от других, все обвиняемые производили впечатление одной сплоченной и дружной семьи, которую Трауберг опекал с заботливостью любящего отца или старшего брата»2319.

Фигнер — опять-таки явно по рассказам кого-то из защитников — описывает любопытный эпизод первого дня процесса. После заявлений подсудимых Никифоров отругал обвинителей за то, что они ошиблись, не поставив перед Резовской и Шенберг вопрос об их участии в подготовке террористических актов. Он, председатель, намерен исправить эту ошибку. Тогда Раупах, не желавший лишних виселиц, отыскал Соколова (адвоката Резовской) и сообщил ему о предстоящей ловушке. Соколов посоветовал своей подзащитной всё отрицать, но та возмутилась: «Неужели вы думаете, что я могу пойти на каторгу с ложью на устах?» Однако защитник всё же убедил ее не делать благородно-самоубийственного поступка, объяснив, что, признавшись во всём, она тем самым косвенно подставит и других боевиков — прежде всего Шенберг и Елену Иванову2321.

8 мая на процессе много времени было уделено здоровью Белоцерковца. Зибольт и Романовский повторили свое прежнее мнение, что считают его «ненормальным с явно выраженными признаками вырождения». Но при этом признались, что не являются психиатрами. Вслед за этим по настоянию прокурора и председателя суда они вынуждены были констатировать, что «в своих суждениях Белоцерковец никогда никаких ненормальностей не проявлял»2322.

После этого выступали свидетели, знавшие Белоцерковца в прошлом, и его мать, которые настаивали на ненормальности подсудимого2323. Затем адвокат обвиняемого М. Л. Гольдштейн ходатайствовал об освидетельствовании Белоцерковца специалистами-психиатрами, «которые точно установят степень нормальности его умственных способностей». До проведения этого обследования защитник просил выделить дело о Белоцерковце в отдельное производство.

Прокурор и его помощник высказались против предложений Гольдштейна, «так как, по их мнению, свидетели не установили ненормальности умственных способностей» подсудимого. Суд встал на сторону обвинителей и отказал адвокату в его просьбах2324.

8, 9 и половину дня 10 мая на процессе рассматривались конкретные обвинения в адрес всех подсудимых, кроме Трауберга

и Шенберг2325. Характерно, что едва ли не главным защитником троих обвиняемых — Резовской, Елены и Николая Ивановых — выступал сам Карл2326. Раупах очень яркими красками изобразил поведение главы ЛБО на суде: «Своей собственной участью он совершенно не интересовался, ничего не опровергал, ни в чем себя не оправдывал и со своего места подымался только тогда, когда вопрос касался виновности других <...> Трауберг сумел внушить судившим его гвардейским полковникам такое уважение к себе, что они верили каждому его слову. Присутствуя при их разговорах вне судебной залы, я могу удостоверить, что многие из обвиняемых смягчением своей участи были обязаны Траубергу в гораздо большей степени, чем своим талантливым адвокатам»2327.

Вряд ли помощник прокурора — убежденнейший монархист и консерватор — мог тут что-либо преувеличить.

Представитель другой стороны — Керенский — подтверждает слова Раупаха: «Достойное поведение Трауберга на суде произвело впечатление на всех присутствующих, убедившихся, что он говорит правду». Сам Никифоров, по свидетельству мемуариста, как-то раз произнес: «Если Трауберг это говорит, значит, так оно и есть»2328.

В полицейском отчете о дневном судебном заседании 10 мая сообщается, что Трауберг появился на нем с цветком. Никифоров при этом заметил, что и на предыдущие два заседания (вечернее 9 мая и утреннее 10 мая) Карл приходил с красной гвоздикой. Попытка председателя выяснить, кто передавал цветы подсудимому, не увенчалась успехом. Цветок у главы ЛБО не был отобран2329.

Помощник прокурора так описывает эту историю: «В одно из заседаний кто-то из адвокатов передал обвиняемым несколько живых цветов. Заметив их в руках сидевших за решеткой подсудимых, Никифоров вызвал наблюдавшего за порядком офицера-коменданта и, сделав ему в крайне резкой форме публичный выговор, приказал немедленно все цветы отобрать».

Раупах продолжает: «На другой день кто-то уже из публики, пользуясь перерывом заседания, подошел к решетке и незаметно положил на место, где обыкновенно сидел Трауберг, две красные

гвоздики. Ввели обвиняемых, следом за ними вошли в залу судьи, и Трауберг, взяв лежащие на его месте гвоздики, растерянно недоумевал, что ему с ними сделать. Скандал был неизбежен, но, к общему изумлению, его не последовало. Никифоров посмотрел на Трауберга, погладил свою седую бороду и, ничего не сказав, открыл заседание. Так Трауберг и просидел весь этот день с гвоздиками в руке»2330.

Как можно заметить, данные полицейского отчета и свидетельства мемуариста в вопросе о цветах несколько расходятся. Однако факт передачи цветов Карлу от кого-то из присутствующих и последующая терпимая реакция председателя подтверждаются обоими источниками и говорят сами за себя.

10 мая к половине четвертого часа дня судебное следствие было завершено. Наступало время для произнесения обвинительных речей. Перед этим у обвиняющей стороны возникли разногласия с полицейскими властями. Речь шла о юридической квалификации действий Елены и Николая Ивановых, бывших, согласно показаниям Масокина (оспариваемым другими свидетелями), сигнальщиками при запланированных, но не осуществленных покушениях на петербургского градоначальника и министра юстиции 15 октября 1907 г. В обвинительном акте этих боевиков считали соучастниками подготовки данных террористических актов2331.

Раупах вспоминал: «Я находил это их деяние по закону вовсе ненаказуемым и находил возможным обвинять их лишь в принадлежности к боевой организации. Юридически я был прав, и мой начальник, прокурор генерал Корейво, разделяя мою точку зрения, предложил ее министру Макарову (А. А. Макаров в 1908 г. был не министром, а товарищем министра внутренних дел, ведающим полицией. — Г. К.)». Реакция заместителя Столыпина была весьма резкой: «Он квалифицировал их действия как соучастие в