Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова

— Не трогайте ее, барыня! — услышала я голос кухарки. И говорила она, кажется, не про палку, а про змею. — Дворовой хозяин часто в змею обращается. Нельзя их ни убивать, ни гнать. Вот ежели их на лугу встретите или в лесу, так с теми что хотите делайте, а во дворе нельзя. С хозяином шутки плохи.

Говорила она всё это с поразительной серьезностью. Я пожала плечами и положила палку обратно на траву. Я уже всё равно признала в змее ужика.

— А что же это за дворовой хозяин? — полюбопытствовала я. — Это кто-то вроде домового?

Юшкова посмотрела на меня почти с укором:

— Да что вы, ваше сиятельство! В дому свой хозяин! Он в подполе живет!

— А в бане, поди, тоже свой? — улыбнулась я.

— А то как же? — не уловив моего скептицизма, ответила Глафира. — В бане — баенник, жихорь. А в лесу леший. Леший-то любые обличья принимать может — вот хоть какого знакомого мужика. Вам лешего-то, барыня, опасаться нужно. Он больно до красивых женщин охоч. Потому как жена-то его, лешевица, больно необрядна.

— А в воде водяной?

Она опять серьезно кивнула:

— Только его у нас водеником кличут. Он черный, лохматый, с хвостом.

А вот про русалок она ничего не знала. Да и без них тут, судя по всему, скучать не приходилось.

Глава 17. Управляющий

Со стороны заднего двора дом выглядел еще хуже, чем с парадной. Тут, похоже, его даже не пытались поддерживать в приличном состоянии. И я обратила внимание, что часть комнат в доме явно были нежилыми, потому что даже окна в них были без стекол. И это на Севере, где бывают сильные морозы!

Когда я вернулась в дом, в гостиной меня уже ожидал управляющий — Климент Прокопьевич Шестаков. Он стоял у окна, опираясь на широкий подоконник. Это был человек зрелого возраста. У него были седые волосы и некое подобие седой же бороды, которая скорее походила на небрежную небритость. Худое лицо было изборождено глубокими морщинами, а взгляд был прямым и внимательным.

Одет он был строго: темный сюртук, жилет теплого коричневого оттенка, светлая рубашка с высоким воротом и шейный платок. Одежда добротная, но не богатая. Должно быть, он был свидетелем и былого величия, и нынешнего упадка поместья.

Он поклонился мне и назвал себя. Я предложила ему присесть, и мы опустились в видавшие вида кресла.

Теперь я заметила во взгляде Шестакова настороженность. Он явно не ждал ничего хорошего от разговора со мной, прекрасно понимая, что я не могла прийти в восторг от состояния дел во вверенном ему хозяйстве.

— Должно быть, ваше сиятельство, вы желаете получить мой отчет?

— Да, Климент Прокопьевич, я буду признательна вам, если вы сообщите мне о доходах и расходах имения хотя бы за несколько лет. Мне хотелось бы представлять, на что мы с барышнями можем рассчитывать.

Он скупо улыбнулся:

— Мне кажется, этот отчет вас сильно разочарует, госпожа! Потому как у имения почти нет доходов.

— Нет доходов? — изумилась я. — Но на что же вы живете?

— До недавнего времени мы продавали лес на завод. Да только леса осталось так мало, что продавать более уже нечего. А на месте срубленных деревьев молодые-то еще когда только вырастут!

Проблема была стандартной. Пока лес был, о его сохранении и восстановлении не заботились. И никто не задумывался о том, что станут делать, когда этот ресурс будет исчерпан.

Я обвела взглядом обстановку в комнате, остановившись на подоконнике, краска с которого уже слезла.

— Что же вы, Климент Прокопьевич, не позаботились о ремонте особняка тогда, когда на это еще были средства?

Он развел руками:

— Так ведь я, Екатерина Николаевна, человек подневольный. Барин велел деньги в Москву отправлять, разве я мог его ослушаться?

Мне совсем не понравилась такая позиция. Он словно перекладывал вину за разор хозяйства целиком и полностью на графа Кирсанова. И возможно, в отличие от московского управляющего, он действительно был честным человеком и не наживался на своем хозяине, но и не слишком радел о том, чтобы сделать поместье его сиятельства прибыльным. А теперь уже восстановить хозяйство было трудно. Я понимала это безо всякого отчета управляющего.

— И что же вы посоветуете нам с барышнями делать? — спросила я. — Можно ли найти покупателя на это имение?

Нет, возвращаться в Москву я не собиралась. Но вот переезд в Архангельск представлялся мне вполне приемлемым вариантом. Если бы нам удалось купить там дом, то жить в губернском городе было куда приятнее, чем на побережье Белого моря в продуваемом всеми ветрами усадьбе.

— Боюсь, ваше сиятельство, что вам никто не даст за него хорошую цену, — вздохнул Шестаков. — Никто чужой сюда не поедет. А в самом уезде состоятельных людей мало, и у всех у них уже есть собственные дома. Да и кто же захочет покупать экую мороку? Сюда же средств вложить много надо, чтобы вернуть дому хоть некое подобие прежнего.

Это я понимала и сама. Вот только не понимала, за что я могла ухватиться, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.

— А что же, прежде у Кирсановых были тут крепостные? — полюбопытствовала я.

Я знала, что крепостное право было отменено шесть лет назад. Но ведь из школьного и университетского курса истории я знала, что это мало что изменило. Что большая часть крестьян так и осталась на помещичьих землях.

— Крепостные? — с некоторым удивлением переспросил управляющий. — Никак нет, ваше сиятельство! На Севере крепостного права никогда не было. Народ тут испокон веков жил вольно. Тут, Екатерина Николаевна, всё наособицу. Тут и свои фамилии у крестьян появились давным-давно, а не после реформы, как в центре России.

Мне стало стыдно за свое невежество, и я предпочла завершить беседу.

— Жду вас завтра с отчетом, Климент Прокопьевич! — сказала я, поднимаясь.

Он тоже вскочил и, поклонившись, вышел.

А я подошла к окну. Из него открывался превосходный вид на реку. И в это самое время на реке происходило что-то интересное.

На реке был плот. Только он не плыл, а стоял неподвижно. А на нём находился парнишка лет десяти-двенадцати.

Сначала мне показалось, что