Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

— Что тут произошло? — спросила я.

— Она, — тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, — разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

— Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

— Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? — возмутилась Кирсанова.

— Да что вы, барышня? Да вовсе нет! — Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

— Глаша, принеси метлу и совок! — велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

— Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?

Ее щеки стали пунцовыми, но сама она лишь еще более заносчиво вскинула голову.

— Как вы смеете верить какой-то служанке, а не мне?

На это и был расчет. Слово графской дочери против слова служанки.

— Может быть, потому что этому есть доказательства? — усмехнулась я. — Глаша мыла пол вон там! Вы видите мокрые половицы? С чего бы ей бросать свою работу и подходить к какой-то вазе? Тем более, что в этой комнате были еще и вы. А уж в вашем присутствии она бы и вовсе не посмела прикоснуться к такой дорогой и красивой вещи.

Мне было интересно, станет ли она отпираться и дальше. Но она, кажется, поняла, что я не поверю, и сменила тактику.

— Да тут вообще всё принадлежит мне! — в ее голосе появились истеричные нотки. — И эта ваза тоже! И я могла сделать с ней всё, что захочу!

Я могла бы возразить ей, что всё то, что тут было, принадлежало не только ей, но еще и мне, и ее младшей сестре. Но я решила не пускаться в такие юридические тонкости.

— Да, — согласилась я, — вы имели право сделать с этой вазой что угодно. Но зачем перекладывать свою вину на ни в чем неповинную девочку?

— Да какая вам разница? — закричала она. — Пусть Глашка просто всё тут уберет!

Да, именно это я и велела бы сделать маленькой служанке, если бы Татьяна вела себя по-другому. Но теперь мне хотелось преподать ей урок. И я спросила:

— А почему бы тебе не убрать всё это самой?

— Мне?! — она задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете такое говорить? Я — Татьяна Аркадьевна Кирсанова! А она — девка-чернавка, посудомойка! А вы равняете меня с ней!

Теперь ее глаза метали молнии. И она еще раз топнула ножкой, а потом выбежала из комнаты.

Да уж, скажи я ей, что все люди равны меж собой, и она посмотрит на меня как на сумасшедшую.

— Прошу прощения, барыня, я сейчас туточки приберуся! — забормотала вернувшаяся с метелкой Глаша. — Только не прогоняйте меня, ваше сиятельство! Мне без этой работы никак нельзя

Я кивнула и тоже вышла из комнаты. Можно было не сомневаться, что у этой истории с вазой будет продолжение. И я не ошиблась.

Примерно через час ко мне в комнату пожаловала Юлия Францевна. И на ее лице прямо-таки было написано возмущение.

— Как вы посмели отчитать мою внучку?

Она тоже, как и Татьяна, принципиально не называла меня ни по имени-отчеству, ни «ваше сиятельство». Не считала нужным выказывать мне хоть какое-то уважение. Наверно, думала, что меня это задевает.

— Я всего лишь сказала ей, что врать нехорошо.

— Она не лгала! — визгливо возразила Алябьева. — Вам следовало примерно наказать это девку! Я велю Клименту Прокопьевичу немедленно ее рассчитать!

Кажется, ей даже в голову не приходило, что от Глашиного жалованья, возможно, во многом зависело пропитание большой семьи. Она предпочитала не думать об этом. Зачем ей было утруждать себя такими подробностями из жизни слуг?

— Вы не сделаете этого! — холодно откликнулась я. — Это в своем доме в Архангельске вы можете распоряжаться слугами так, как пожелаете. А здесь предоставьте мне решать, кого нанять, а кого рассчитать!

За окном я услышала цокот копыт и, выглянув на улицу, увидела, что ко крыльцу подъехал управляющий.

Ну, что же, кажется, сейчас он расскажет мне о доходах и расхода этого имения.

Глава 21. Доходы и расходы

Мы разговаривали с Климентом Прокопьевичем всё в той же гостиной. Эта комната была единственной, в которой можно было кого-то принимать.

Шестаков вошел в дом с бумагами в руках, и теперь раскладывал толстые книги на столе. Он не выглядел довольным. Да оно и понятно. Работал себе спокойно безо всяких отчетов перед хозяином. Граф Кирсанов почти всё время проводил в Москве и наверняка верил всему, что писал ему здешний управляющий.

И даже если Климент Прокопьевич, в отличие от своего тамошнего собрата, и не обкрадывал хозяина, но и не сильно старался преумножить его состояние. Просто плыл по течению, надеясь, что барин что-нибудь придумает сам.

Я села за стол, и управляющий приступил к рассказу.

— Как я уже говорил вам, ваше сиятельство, имение это не из тучных. Земли к сельскому хозяйству пригодны мало. Хлеб родится жиденький, только на свои нужды, да и то в хороший год. Основной доход вот, — он тыкнул пальцем в числа на