Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков

Ташкенте вам трудно было поймать нас, даже если бы вы ждали отправки в С[талинаба]д. Мы там стояли всего часа 4, при том не на главном вокзале, а к[ило]м[етрах] в пяти от него (да, вдобавок, это было ночью!) Мы долго стояли в Арыси и еще кое-где... Если б вы сразу сели на скорый поезд в тот же день, вы бы обогнали нас около Чкалова...

Но не мог же я догонять их, не зная № эшелона и не имея такой бумажки, какую мне дал Красов!

— Ваш сын проехал два дня назад, 11 числа, прямо из Куйбышева. Сюда они не заезжали...

— Куда поехали?

— Точно неизвестно, но на Украину...

Он говорит немного о плохом поведении Вивы. Я прошу его поговорить наедине. Дерюгин медленно одевается, идем на улицу. Приходит Долгафаров и сообщает, что за мной из аэропорта приехала машина, которую вызвал стартер по телефону.

— Скажи ему (шоферу), пусть подождет. Я заплачу́.

Устраиваемся за соседней землянкой, чтобы укрыться от резкого пронзительного ветра. Дерюгин приносит пару скамеек. Я расспрашиваю о Виве.

— Неважно он себя вел... Был на такой линии, чтобы попасть в штрафную роту.

— А как за последнее время?

— Нельзя сказать, чтобы особенно исправился. Даже дорогой приходилось за ним присматривать.

Рассказывает о случае с плакатом.

— Он у вас избалованный, очевидно, жил хорошо, богато, ни в чем не нуждался...

— Да, жили, конечно, хорошо.

— Ну вот, а в армии ему пришлось трудновато.

— Мы же могли высылать ему больше денег.

— И напрасно столько посылали. Он и так получал больше всех. Я по вашим письмам (я их читаю обычно) вижу, что вы его балуете — все еще смотрите на него, как на маленького... А ведь он уже взрослый человек.

— Мы же его не видели три года и естественно, он для нас представляется таким, каким был тогда...

— Он мало вырос, худенький, сухощавый. Но на лицо возмужал.

— Усы есть? — с улыбкой спрашиваю я.

— Да какие там усы. Раз в неделю бреется.

Я прошу Дерюгина повлиять на Виву, рассказать, как мы горевали, как я его искал...

— Конечно, все расскажу. Как только приеду, буду с ним серьезно разговаривать. Вы не волнуйтесь, ничего особенно страшного нет.

Я очень прошу Д[ерюгина] написать мне адрес, где они будут жить, говорю, что приеду и туда.

Да! Я забыл записать начало нашего разговора. Я передал Дер[югину] сообщение полковника Красова о том, что их дивизия переадресована на Д[альний] Восток.

— Нет, это не так! Он напутал. Дивизия идет на Украину. Эшелон то ведь уже ушел туда. И мы погоним туда самолеты — вот карты получили (при мне они начали их склеивать). Неверно это...

Сообщение Дерюгина меня очень радует, но становится непонятным сообщение Красова. Что это — злая шутка? Мистификация?

Итак — я просил Д[ерюгина] написать «гражданский адрес».

— Я не знаю, где мы будем. М[ожет] б[ыть] нас перебросят в Германию, или в Польшу, в Чехословакию...

— Нет, конечно, напишите лишь в том случае, если будет возможно к вам приехать. Как вы думаете, стоит ли похлопотать о том, чтобы перевести Виву в Москву? Или куда-нибудь поближе?

— По моему, не стоит. Будет убегать со службы без спросу... Да их и так, возможно, скоро отпустят. (Надо будет связаться по приезде в Москву с авиаинститутом и узнать там, как обстоят дела — м[ожет] б[ыть] они уже хлопочут, тогда надо будет сообщить им данные о Виве)

Шофер нервничает, под'езжает ближе к нам. Я прошу его подождать еще несколько минут.

— М[ожет] б[ыть] послать ему с вами денег?

— Не надо. Не балуйте его деньгами — пусть он будет, как и все. Зачем ему? Он не пьет, не курит. У нас в армии никто не умер с голоду. Мы сами все находимся на таком же положении — видите, я на нарах вместе со всеми...

— Я к вам зайду попозже. Будете дома?

— Буду. Правда, вам отсюда будет трудно выбираться, но я вас провожу....

На прощанье я крепко поцеловал Дерюгина, просил передать поцелуй Виве и смотреть за ним, как за родным. На глаза набежали слезы. Он тоже растрогался.

— Не беспокойтесь, все будет хорошо...

Я сел в переднюю кабинку грузовика, поехали. От шофера я узнал, что самолет, спустивший меня, вернулся, т[ак] к[ак] у него испортился мотор. Пойдет он лишь завтра, так что я смогу с ним улететь. Этим я доволен — эпопея моя кончилась, и надо скорее домой!

Шофер подвез меня к зданию аэровокзала — очень невзрачному. Пошел в отдел перевозок, узнал, что улететь с этим самолетом я могу. Дали мне записку в гостиницу, которая находится от вокзала чуть не за полкилометра. Потащился туда с вещами, получил койку на втором этаже нар — неважно!

Опять пошел на вокзал, выпил кружку пива, с'ел пару бутербродов с сыром. Это удовольствие обошлось в 44 руб[ля], но здесь все гораздо дешевле всё же, чем в Ташкенте.

Снова пришел в гостиницу, лег, полежал минуты две... Блеснула мысль:

— Не для того же я проехал 10000 километров, чтобы здесь лежать.

Пошел за Дерюгиным пригласить его в ресторан — выпить пива. Забрал слишком вправо, сделал огромный крюк. В общем, прошел по полю больше 3 к[ило]м[етров], под пронзительным ветром и мелким дождичком. Но шел быстро, так что даже вспотел.

Добрался до казарм.

— Пойдемте, М[ихаил] Д[митриевич], в аэропорт, пива выпьем...

— Как возвращаться то? Еще заблудишься...

— Ну вот, чтобы летчик да не ориентировался? Идемте, я вам свою книжку подарю...

Уговорил, он начал собираться. Было больше половины восьмого. по местному времени. В вокзал пришли около восьми.

Дорогой я ему рассказывал о себе, о своей жизни и работе, расспрашивал его. Он мне тоже много рассказал о себе и своей семье. Жена его живет в Новочеркасске, я записал адрес, обещал выслать детских книжек его сыну (ему восьмой год).

Пришли, сели за столик в стороне, я заказал пару кружек пива, бутерброды.

— За нашу с вами дружбу! — предложил я первый тост.

Посидели мы с Дерюгиным часа полтора, выпили десяток кружек пива, поговорили по душам. Я рассказал о литер[атурной] своей работе, подарил ему «Чудесный шар» и «Бойцы-невидимки» (благо и то и другое было в кармане).

— Почитаем, обсудим, напишем вам свое мнение.

О Виве я разговоров особенных не поднимал,